Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 43 – Марван Баргути

Я прибыл в тюрьму «Аялон» в час ночи. Это отделение – часть старого здания, построенного ещё британскими оккупационными властями, к которому израильская оккупация позже добавила множество корпусов и отделений. Этот район, называемый тюрьмой Рамле, представляет собой комплекс тюрем: тюрьма «Аялон», тюрьма «Ницан», тюрьма «Гивон», тюрьма «Неве-Тирца» для женщин, главный пересыльный пункт («Маабар» на иврите) для перевозки заключённых между тюрьмами и изолятор «Аялон». Моим пунктом назначения, естественно, было отделение одиночного заключения. Кроме того, там же находится больница тюрьмы Рамле, где постоянно содержатся многие раненые узники.

Как обычно по прибытии, был проведён тщательный обыск немногих личных вещей, которые были при мне. По установленному – и до сих пор действующему – правилу, обыск проводится при входе в любую тюрьму и при выходе из неё. Обыск производится с помощью электронного сканера, подобного аэропортовскому, а также ручного электронного устройства.

После этого следует полный телесный обыск в полностью обнажённом виде и осмотр одежды и вещей по частям. Ко всему этому добавляются унижение, угнетение, оскорбление и многочасовое ожидание в наручниках.

Несколько полицейских повели меня в отделение одиночного заключения. После прохода через металлическую дверь и узкого коридора я увидел ряд маленьких камер: восемь в одном ряду и столько же – напротив.

Меня поместили в камеру № 1, расположенную справа в первом ряду. Она отличалась тем, что примерно на метр вдавалась в соседнюю камеру под прямым углом.

Моя камера находилась в самой старой части отделения, была очень тёмной. В самом верху стены было маленькое скошенное окно, забранное решёткой. Его высота и ширина не превышали 15 см, и добраться до него было невозможно из-за высоты над полом, а также потому, что оно выходило на другое здание тюрьмы, так что карабкаться и рисковать падением не имело смысла.

Свет проникал через это отверстие ненадолго, как тонкая нить, в определённый час перед полуднем; и лишь изредка ночью с большим трудом можно было увидеть луну.

Поскольку камера была из песка и земли, её стены были полны десятков дыр и трещин. В ней была кровать, или «бараш» на языке узников, состоящая из двух железных плит, покрытых ржавчиной. Нижняя плита полностью прогнила, и я положил немного одежды и скудные пожитки, которые принёс с собой, на верхнюю.

На стене, куда я обычно буду смотреть, один из уголовных заключённых, который ранее сидел в этой камере, нарисовал различные изображения черепов. Эти рисунки были выкрашены в пугающие, ужасающие цвета.

Длина камеры была относительно неплохой – около двух метров, ширина – не более ста двадцати сантиметров, а высота – около двух с половиной метров. Дверь была железной, с отверстием размером 10×10 см, в котором были четыре маленьких прута по длине и ширине, с крышкой, которую тюремщик открывал и закрывал, когда хотел. Обычно тюремщик заглядывал через неё, чтобы убедиться в присутствии заключённого, а также во время ежедневных перекличек, которые повторялись четыре-пять раз с утра до вечера.

В середине двери было ещё одно маленькое отверстие размером 20×15 см, через которое передавали ежедневные порции еды, и оно оставалось закрытым тяжёлым железным засовом, грохотавшим при каждом открытии. Этот звук стал частью ритма моего существования – металлический скрежет, возвещавший о передаче миски с безвкусной пищей, которую я должен был принимать, почти не видя лица того, кто её подаёт. В камере был тусклый и ограниченный свет, и если его выключали, она погружалась в полную темноту: невозможно было ничего увидеть и даже двигаться. Поэтому свет должен был гореть постоянно, и, как правило, включал и выключал его тюремщик, потому что выключатель находился за пределами камеры. Эта вечная искусственная заря, никогда не знавшая ночи, стирала границы времени, превращая сутки в одно бесконечное, монотонное мгновение.