Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 58 – Марван Баргути

Со своей стороны, я использовал это время в этой камере, которая была немного просторнее других камер одиночного заключения, где я чувствовал некоторую стабильность и приспособленность к этому положению, и был готов провести несколько лет в этой маленькой могиле, если так будет нужно. Здесь я прочитал наибольшее количество книг за период одиночного заключения. Я выделил несколько месяцев на чтение некоторых книг и романов на английском языке, выписывал из них сотни новых слов и постоянно запоминал их значения, записывая в тетради, которую мне удалось сохранить. Иногда я использовал время прогулки, чтобы читать и повторять их, ходя кругами и бормоча английские фразы, что вызывало улыбки у надзирателей, не понимавших этого рвения к знаниям. В дополнение к этому я прочитал десятки других книг на арабском, иврите и английском языках: исторические труды, философию, политические мемуары, поэзию Махмуда Дарвиша, которая особенно отзывалась в душе, напоминая о красоте, которую пытаются от нас отнять. Эти книги были моими окнами в миры, намного более широкие, чем тюремный двор; они были доказательством того, что мысли и идеи нельзя заключить в камеру, что они летят поверх стен и колючей проволоки, соединяя нас с человечеством и с будущим, за которое мы боремся.

Визит адвоката в день праздника был как глоток воздуха для утопающего. Он длился не более получаса, под пристальным наблюдением надзирателя, который сидел в углу комнаты для свиданий и записывал каждое слово. Но даже эти тридцать минут были мостом через пропасть одиночества. Адвокат приносил с собой не только юридические новости, но и запах улицы, отзвуки голосов, частичку той нормальной жизни, которая продолжалась за стенами. Он рассказывал о политических маневрах, о заседаниях Палестинского национального совета, о спорах внутри фракций, но для меня самым важным были две-три фразы, вкрапленные в конец беседы: «Фадва передаёт, что дети здоровы. Руба нарисовала тебе картину. Кассам получил пятерку по математике». Эти простые слова становились топливом для моей воли на следующие недели, доказательством того, что жизнь продолжается, что я всё ещё муж и отец, а не просто номер в тюремном реестре.

В Рамадан эта потребность в связи становилась ещё острее. Священный месяц, который на воле был временем общины, щедрости и семейных вечеров, в камере превращался в испытание духа. Пост сам по себе был не сложен – голод я переносил легко. Сложнее была тишина. Дома разговение было шумным праздником: смех детей, звон посуды, голоса гостей, чтение Корана. Здесь же ифтар означал, что я открывал холодную металлическую миску с тюремным пайком – рисом с бледным соусом и одним варёным яйцом – и ел в тишине, под мерцание лампочки. Чтобы создать хоть какую-то иллюзию праздника, я откладывал кусочек хлеба с утреннего приёма пищи и съедал его на закате, представляя, что это финик из рук моей матери. Я вспоминал её руки, запах супа из чечевицы, который она готовила, и то, как она настаивала, чтобы я ел больше, беспокоясь о моём здоровье даже когда я стал взрослым мужчиной.

По вечерам в Рамадан тюремное телевидение иногда транслировало специальные передачи с песнями и праздничными украшениями. Я смотрел на экран, видя улыбающиеся лица людей на улицах Каира, Дамаска, Рамаллаха, и чувствовал странную смесь тепла и острой боли. Эти люди могли свободно обнимать своих детей, посещать мечети, делиться едой. Их радость была моей радостью, потому что они были частью моего народа, но одновременно она подчёркивала моё отчуждение, моё отсутствие в этой картине. Иногда, чтобы не сойти с ума от тоски, я выключал телевизор и обращался к своему внутреннему миру. Я читал Коран, который знал почти наизусть, и находил в нём новые смыслы, новые слои утешения. Суры о терпении (сабр), о борьбе за справедливость, о вере в конечное освобождение звучали по-особенному в бетонной камере. Они были написаны не для комфортных гостиных, а для полей битв и темниц, для таких, как я.