Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 88 – Марван Баргути

Оккупация преднамеренно стремилась подорвать систему образования и ужесточить условия для школ различными способами. Поэтому управление образованием находилось в руках военного офицера, который контролировал процесс назначения учителей. Сотни учителей были уволены из-за своей национальной активности или упоминания имени Палестины в школах. Этот офицер вмешивался в учебные программы, вычёркивая целые главы истории, географические названия, стремясь стереть нашу идентичность с наших же учебников. Несмотря на огромные налоги, которые оккупация собирала с людей, она не строила школы и больницы, а, наоборот, препятствовала строительству школ на средства жителей и граждан, требуя невыполнимых разрешений или просто снося уже почти готовые здания бульдозерами. Я смог поступить в среднюю и старшую школу в Бейт-Риме и, как и многие мои однокурсники, переносил большие трудности, потому что мы ходили пешком, в любую погоду, под палящим солнцем и ледяным дождем, расстояние в 8-10 километров в один конец. Но эта дорога была для нас не просто путём к знаниям – это был акт сопротивления. Каждый шаг по пыльной дороге был утверждением нашего права учиться, нашего права на будущее.

Я никогда не забуду тот момент: я горел от нетерпения увидеть тебя и был в возбуждённом состоянии, сердце колотилось, как птица в клетке. Нас подготовили к посещению, и я немного нервничал, поправлял тюремную робу, проводил рукой по щетине на лице, желая выглядеть для тебя достойно, хоть и за решёткой. Мы ждали больше часа, чтобы выйти, затем прошли более чем через шесть дверей, которые открывались одна за другой. У каждой двери мы ждали от пяти до десяти минут, затем вошли в комнату ожидания, и примерно через полчаса надзиратель сопроводил нас в комнату для посещений. Нас было больше десяти братьев. Каждый смотрел в сторону «сетки», вглядываясь в лица, чтобы увидеть среди посетителей свою мать, отца или сына. Воздух был густым от ожидания и сдерживаемых эмоций.

Поздоровавшись со всеми, я был удивлен. Я подошел к длинной скамье вдоль «сетки», отделяющей нас от семьи, и открыл глаза, чтобы увидеть перед собой ребенка… самого красивого из всех образов, которые я рисовал для тебя в своем воображении. Ты был закутан в белое одеяло, лишь часть твоего личика была видна, и оно сияло таким безмятежным спокойствием, что казалось источником света в этой мрачной комнате. Сначала я не поверил, что это ты… Я посмотрел на него пристально, вглядываясь в каждую черту, и постепенно заговорил с твоей матерью и бабушкой, поздравил их с рождением Кассама. Это было, наверное, в конце декабря или начале января 1990 года. Твоя мать, усталая, но сияющая, прижала тебя к «сетке», и я, преодолевая дрожь в руках, прикоснулся пальцами к холодному металлу напротив твоего крошечного лба, представляя, что глажу тебя. Я говорил с тобой тихо, не зная, слышишь ли ты меня, но веря, что чувствуешь.

Я вернулся с посещения в великой радости, счастье и удовольствии, с твоим образом, запечатлённым в моем сердце… но одновременно с печалью и болью в сердце, которая сжимала его стальными тисками. Это естественно – отец должен быть рядом с женой и поддерживать её в трудные моменты жизни, особенно в момент рождения его сына и ребенка. И новорожденному нужна забота, ему нужно открыть глаза и увидеть перед собой отца, независимо от того, понимает и осознаёт ли ребенок момент рождения или нет. Несправедливо, что первое, что видит твой сын, – это тюремные решётки и надзирателей, несправедливо, что ты не можешь поцеловать его, не можешь почувствовать его запах, не можешь убаюкать его на руках в первую бессонную ночь. Эта несправедливость прожигала меня изнутри, но та же любовь к тебе превращала эту боль в еще более твердую решимость.