Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 91 – Марван Баргути

В 1989 году, год твоего рождения, произошли важные события, которые изменили ход нашей борьбы. Меня избрали на ответственную должность – я был координатором студенческой молодежи на Западном берегу и в секторе. Это было время невероятного подъёма. К этому времени молодёжное движение распространилось, как лесной пожар, во всех уголках родины, в деревнях, лагерях и городах. Эта организация была создана по инициативе большой группы активистов ФАТХ, большинство из которых, как и я, вышли из тюрем в начале 1980-х, закалённые и полные решимости. И когда наступил 1989 год, в движении уже были десятки тысяч участников – это была живая, пульсирующая сеть, состоящая из женских, рабочих, крестьянских, студенческих, социальных и профессиональных союзов и т. д. Это была структура, которую мы хотели видеть демократичной, живой, укоренённой в народе – как на Западном берегу, так и в секторе. Мы строили теневое государство, государство сопротивления. И накануне твоего рождения эта работа достигла своего пика, но и риски возросли многократно. Оккупационные власти видели в этой организации главную угрозу.

…Всё это происходило под неусыпным наблюдением другого следователя по имени Газаль, который сейчас является заместителем главы израильской разведки, его настоящее имя – Офер Дикель. Он курировал наше дело. Но самые тёмные воспоминания связаны с изощренными пытками, которым я подвергся во время одного из первых арестов… Помимо долгих дней и недель бодрствования, издевательств и избиений… Особенно запомнились сильные, целенаправленные удары по моим половым органам («аль-махашим»). Это была не просто физическая боль; это была попытка уничтожить саму возможность будущего, выкорчевать жизнь на корню.

После того как меня раздели донага, включая нижнее белье, я стоял полностью обнажённым у холодной бетонной стены, чувствуя себя абсолютно беззащитным и униженным. Затем последовал тот самый сильный удар толстой, обтянутой резиной палкой… Я помню хрустящий звук внутри, прежде чем волна невыносимой боли поглотила сознание. Я потерял сознание… Мои руки были привязаны к трубе, и я повис на них, когда тело обмякло. Я очнулся от ледяной воды, которую на меня вылили следователи, чтобы привести в чувство, а кровь текла по ногам, оставляя темные следы на грязном полу. В тот день следователь по имени Сами, с холодными глазами и кривой ухмылкой, наклонился ко мне и сказал: «…теперь мы сделаем тебя импотентом, чтобы у тебя не было потомства. Никто не будет носить твоё имя». Конечно, в то время я не знал, каковы будут долгосрочные последствия этих ударов… Но до сих пор у меня в голове звучат слова Сами, его голос, полный ненависти и желания не просто сломать, а стереть меня как личность.

Поэтому, когда твоя мать, уже после свадьбы, смущённо и тревожно сообщила мне, что беременна, я почувствовал не просто радость, а ликующую, огненную победу над тем самым злобным оккупационным следователем, который не хотел, чтобы у меня были потомство или дети. Твоё существование, ещё до рождения, стало самым сильным ответом на его жестокость. Я никогда раньше не рассказывал твоей матери о своей истории на допросах, особенно об этой её части. Мне было стыдно и больно, и я не хотел обременять её своим страданием. Но в тот момент, когда она сказала о тебе, я понял, что мы победили.