Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 94 – Марван Баргути

Мой любимый Кассам… Я пишу тебе это, потому что с самого начала, с момента нашего с твоей матерью разговора под оливой, я ожидал этого ареста, депортации или мученической смерти… Я был готов. Но готовность не заглушает боль разлуки в такой момент. И ещё одна мысль не давала мне покоя. Я был абсолютно убежден, что это будет мальчик и что его имя будет Кассам. В то время это было не самое распространённое имя… Не имя Кассам. Это был сознательный, глубоко выстраданный выбор. Правда, это решение относительно имени созрело во мне в тюрьме за несколько лет до твоего рождения, в те долгие ночи, когда я перебирал в уме историю нашего народа, ища опору. Я всегда питал особое уважение к этому великому шейху Изз ад-Дину аль-Кассаму, который сражался и сопротивлялся сначала французскому колониализму в Сирии, а затем… Когда он бежал от колонизаторов и поселился в Хайфе, став проповедником в мечети аль-Истикляль с 1926 года, он начал призывать к джихаду и сопротивлению британскому колониализму и сионистскому проекту не словами, а делом, создав первую организованную вооружённую группу. Я считал, что «сопротивление, а не переговоры или умиротворение, или поиск дружбы с ним» – вот что должно противостоять сионистскому и поселенческому проекту, поскольку сила понимает только язык силы, а право на жизнь нужно отстаивать. Аль-Кассам пал мучеником в 1935 году, но его дух, его непримиримость, его вера в то, что свобода берётся, а не даруется, стали путеводной звездой для поколений. Назвать тебя Кассамом означало дать тебе не просто имя, а завет, наследие, знамя. Означало связать твою судьбу с судьбой народа, с его долгой и мучительной дорогой к свободе. И даже сидя в камере административного задержания, не зная, увижу ли я твои первые шаги, я знал, что ты будешь носить это имя. Это была моя молитва, моя надежда и мой вызов судьбе, брошенный из-за тюремных стен.

В те дни, стремясь и к учёбе, и к тому, чтобы хоть как-то облегчить бремя семьи, я занимался по вечерам, а по четвергам и в выходные работал в местных мастерских в деревне и окрестностях. Это был тяжёлый физический труд – ремонт, столярное дело, помощь в поле. Конечно твой дед не ненавидел науку, образование или школу, он ненавидел бедность и нужду, которая отнимала у человека достоинство и выбор. Он не был готов думать о долгосрочной перспективе, его заботил его ежедневный хлеб, насущный кусок для его детей. Я помогал ему сажать сотни фруктовых деревьев – оливы, миндаль, инжир – которые сегодня плодоносят, дают тень и красоту… И каждый раз, когда я прохожу мимо этих деревьев, я вспоминаю его руки, его терпеливые движения, его молчаливую сосредоточенность. Между крестьянином, фермером, землёй и деревьями возникает особая связь, которую трудно объяснить словами… Может быть, родственная или дружеская связь… Возможно, дерево улыбается тебе своей листвой или хмурится, когда ему не хватает воды… есть вещи, которые нельзя объяснить рационально, но возникает связь особого, уникального и поразительного рода – с землёй, деревьями, растениями и даже камнями, которые помнят тепло твоих предков… Помнишь, когда мы ходили в Заруру и я рассказывал тебе подробно о каждом дереве и каждом камне, о том, как они связаны с нашей историей? Это была попытка передать тебе эту связь, эту немую любовь.