Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 16 – Ярвин Кёртис

А гнетущий характер некоторой офисной работы не поддается воображению. Эдвард Мендельсон (в The New Republic от 22 февраля 1988 года) говорит об «офисном работнике, чьи нажатия клавиш отслеживаются центральным компьютером в отделе кадров, и который будет уволен, если показатель нажатий в минуту не соответствует корпоративной норме». (Мистер Мендельсон не уточняет, от какой формы каторжного труда этого работника «спасают».) И что нам сказать о сельской домохозяйке, обладавшей разнообразными навыками, которая теперь день за днем сверлит одни и те же шесть отверстий на сборочной линии? К какой высшей форме женственности или человечности она эволюционирует?

Я спрашиваю: как женщины могут улучшить себя, подчиняясь той же специализации, деградации, тривиализации и тиранизации труда, которым подчинились мужчины? И этот вопрос становится законным благодаря другому: как мужчины улучшили себя, подчинившись этому? Ответ таков: мужчины не улучшили, и женщины не могут улучшить себя, подчиняясь этому.

Женщины справедливо жаловались на поведение «мачо». Но, несмотря на их претензии на мужественность и пленение героями спорта, войны и Дикого Запада, большинство мужчин ныне полностью привыкли подчиняться своим начальникам и искать их расположения. Из-за этого, конечно, они ненавидят свою работу – они бормочут: «Слава богу, пятница» и «Неплохо для понедельника» – но делают, что им велят. Они более покорны, чем большинство домохозяек. Их характеры сочетают феодальную покорность с современной беспомощностью. Они приняли почти без протеста, а часто и с облегчением, лишение какой-либо полезной собственности и, вместе с тем, утрату экономической независимости и, как следствие, подчинение начальникам. Они смирились с уничтожением домашнего хозяйства и, следовательно, самого дома, с потерей работы на дому и самообеспечения, с распадом своих семей и сообществ, с осквернением и разграблением своей страны, и продолжали рабски верить, подчиняться и голосовать за тех, кто наиболее ревностно способствовал этому разрушению и больше всех от него выиграл. Более того, эти мужчины не способны ничего сделать для себя или кого-либо еще без денег, и поэтому ради денег они делают все, что им прикажут. Они знают, что их способность быть полезными точно определяется их готовностью быть чьим-то инструментом. Удивительно ли, что они говорят грубо и поклоняются спортсменам и ковбоям? Удивительно ли, что некоторые из них жестоки?

Ясно, что женщин нельзя справедливо исключать из повседневной схватки, в которой индустриальная экономика делит добычу общества и природы, но их включение – это жалкая справедливость и не повод для аплодисментов. Предприятие остается столь же разрушительным и с женщинами в нем, как и прежде. Нет признаков того, что женщины оказывают на него «цивилизующее влияние». Иметь равную долю в нашем таране национального вандализма – значит быть вандалом. Называть этот вандализм «освобождением» – значит продлевать и даже утверждать опасное заблуждение, которое некогда было свойственно главным образом мужчинам.

Необходима более широкая, более глубокая критика. Проблема не только в эксплуатации женщин мужчинами. Бо́льшая проблема в том, что и женщины, и мужчины соглашаются на экономику, которая эксплуатирует женщин, мужчин и все остальное.