Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 11 – Федерико Финшельстейн

Отношение между инклюзивным и открытым национализмом девятнадцатого века и исключительным и тоталитарным национализмом двадцатого века было отношением компромисса и сотрудничества, связей и избирательного сродства. Хотя в двадцатом веке многие следовали более демократическим аспектам рационалистических представлений девятнадцатого века, другие предпочитали исследовать его более деструктивные элементы. В этом смысле Аргентина не отличается от нацистской Германии или европейских геноцидов и колониального варварства в целом. Аргумент Франкфуртской философской школы – о том, что современность и просвещение диалектически несут в себе, помимо их демократических и эгалитарных измерений, инкубированное современное разрушение, характеризовавшее прошлый век, – применим к отношению между Аргентиной и геноцидом.

Сармьенто, латиноамериканский чемпион либерализма и отец-основатель современной Аргентины, проиллюстрировал эту ситуацию в 1844 году. Он испытывал «непреодолимое отвращение» к коренному населению Америк. Он видел в них «дикарей, неспособных к прогрессу» и выступал за их истребление.

Мнение Сармьенто соответствовало преобладающим верованиям его времени. Генерал Хулио Архентино Рока, лидер войны против коренных народов «пустыни», выражал подобную идеологию в 1879 году, когда писал своему лейтенанту Наполеону Урибуру, что тот должен «очистить от индейцев» пограничные зоны в патагонской территории Неукен. Урибуру ослушался приказа и решил вторгнуться на южные территории. Генерал Рока не отчитал его, а поздравил, потому что «раса [индейцев] всегда неподатлива к излишкам доброты». К концу кампании тысячи индейцев были мертвы, а тысячи других взяты в плен и депортированы в Тукуман на севере Аргентины для работы на сахарных плантациях. Еще другие были вынуждены отслужить шесть лет в армии или флоте, а многие женщины и дети были отправлены работать «домашней прислугой» в домохозяйства семей высшего класса, которые запрашивали их у государства.

Это была не просто завоевательная война, а этническая чистка. В Аргентине война на истребление против коренных народов Патагонии велась для того, чтобы заменить их белыми поселенцами. Это была не война в смысле двух противоборствующих армий, а внутренняя война, враждебный конфликт, в котором государство вело войну против части национального населения, в данном случае против конкретной национальной этнической группы. Это был не последний раз.

Позже националисты восхваляли геноцидные действия в Патагонии, утверждая, что они составляли «подлинно национальное предприятие, работу грандиозного значения», отождествляемую с окончанием «вековой» акции завоевания, а именно «оккупации Америки белой расой, с распространением христианства, установлением европейской культуры одной из ее самых славных ветвей – испанцами, солдатами Церкви». Для аргентинских фашистов завоевание Патагонии подразумевало республиканский триумф, превосходство над Испанской империей в насаждении «христианизации» и «контроля»: «ибо если триумф испанцев над древними туземными империями был золотым и мгновенным, то в южных пампасах [республиканский триумф над ними] представил дополнительное условие утверждения господства белой расы. Эта запоздалая победа над туземцами [со стороны аргентинцев] не только подразумевала больше жертв, но и позволила достичь ее максимального развития». Как националистический политик Мануэль Фреско писал сыну Роки в частном письме, страна была «чрезвычайно обязана» его отцу за Патагонскую войну.