Онлайн книга «Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине»
|
В менталитете националистов истинные аргентинцы, как предполагалось, должны быть привязаны к земле. Они были истинными поселенцами. Считалось, что их неподвижность и отсутствие миграции отражают их укорененность в земле. Их враги вели кочевой образ жизни. Они были либо кочевниками в сельской местности (как индейцы), либо жили в космополитических городах (как евреи, левые и интеллектуалы, среди прочих воображаемых врагов). Для националиста Эрнесто Паласио идея Аргентины не включала индейские элементы, а была полностью белой. Повторяя глобальные геноцидные тропы о враге, Паласио объединял кочевой образ жизни индейцев с городским космополитизмом их защитников. Идея о том, что индейцы внесли вклад в аргентинскую культуру, была для Паласио «изобретением» «ученых» в городах. «Я повторяю, это полемическое изобретение никогда по-настоящему не ощущалось аргентинским народом в сельской местности, который знал индейцев до их истребления». Геноцид коренного населения Аргентины был осуществлен современными аргентинцами, а не до-современными конкистадорами. Расизм и идея о том, что Аргентина должна быть лабораторией прогресса, но только для европейского населения, были по существу современной идеей. Патагонские массовые убийства были продуктом не фашистской Аргентины, а либеральной авторитарной Аргентины с деструктивными аспектами, которые предвещали и порождали возможность первой. Одновременно с патагонским геноцидом самая важная аргентинская газета La Nación объявила в 1881 году, что группа людей, прибывающих из Европы, не может быть ассимилирована в нацию, потому что они представляют «гетерогенные элементы», которые могут «произвести ее разложение». Группой, о которой шла речь, были евреи. Серийная публикация в той же газете антисемитского романа La bolsa ознаменовала новую эпоху в аргентинском расизме. Эти антисемитские заявления наряду с практикой этнической чистки в Патагонии разорвали традицию просвещения Аргентины, представленную в преамбуле аргентинской Конституции. Этот текст, веха космополитизма, содержал значимые отсылки к свободе, практически укорененной в идее, что все люди, и неявно все женщины, мира могут участвовать в строительстве аргентинской нации. Он был основан на догматах, которые, казалось, противоречили возникновению аргентинского геноцида, расизма и растущего «научного» авторитаризма конца века. Возникновение этого практического вызова либеральной Аргентине не было неумолимым фактом. Тем не менее важно прочитать его генеалогию, возникающую из либерализма. Фактически само существование геноцида и дискриминации является симптомом отсутствия прочных демократических структур и/или их нестабильности до прихода фашизма. Безусловно, невозможно было бы найти либеральный строй, лишенный нелиберальных тенденций в мире конца века. Но в отличие от других стран, у Аргентины был особый путь от либерализма к нелиберализму, на который в конечном итоге повлияло своеобразное сочетание фашизма и религии. Аргентина сочетала в себе высокую степень критических эмансипаторных традиций в своей публичной сфере и через нее, в то время как расизм и политические репрессии одновременно приобретали новые современные роли в социальных взаимодействиях с официальным миром государства. Подавление рабочих, которое переросло в расистский погром, так называемая «трагическая неделя 1919 года», показало, насколько репрессивным могло внезапно стать государство в свете усиления как современной революции, так и этнического разнообразия. Жестокая резня бастующих рабочих в Патагонии армией в 1920-е годы наряду с автоматическими выдачами, принудительной ссылкой в печально известную патагонскую каторжную колонию и всеобщими репрессиями против рабочих являются примерами авторитарных практик либеральной Аргентины в первые два десятилетия двадцатого века. Репрессивные практики противоречили основополагающим идеалам Аргентины. Более поздние аргентинские фашисты отвергнут эту Аргентину, продолжая при этом некоторые из ее самых жестоких практик расизма и политического насилия. |