Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 56 – Федерико Финшельстейн

Теория врага у лидера оставалась далекой от его практики. Он переносил тотальную войну на уничтожение в воображаемое будущее. Его позиция была реактивной, даже героической, как воображаемый ответ на насилие врага, но она никогда не приближалась к принятию войны как нормативного определения идеологии или национальной силы. «Если они хотят войны, они получат войну. И прежде всего, они должны знать, что если они выберут войну, ее исходом будет то, что исчезнут либо они, либо мы». Тотальная война была благополучно отправлена на риторический горизонт перонизма и была далека от реальности.

Организованное сообщество популизма не было сообществом для войны. Национализм, казалось, был ресурсом для победы на выборах, например, в перонистском представлении борьбы как «Браден или Перон». С символическим пожаром перонистского национализма и североамериканского империализма Перон умел капитализировать готовность США вмешиваться во внутреннюю аргентинскую политику.

Национализм Перона был самодовольным нейтрализмом, который благоволил державам Оси, но он практически отличался от тех националистов, которые планировали, что делать после, как они предполагали, несомненной победы армий Гитлера и Муссолини. Южноамериканские и антиимпериалистические цели правительства Перона можно рассматривать как ослабленные постоянными послевоенными ограничениями, налагаемыми Соединенными Штатами, которые не хотели прощать его прошлые про-осевые симпатии. Перон был более антикоммунистом, чем антиимпериалистом, и более «перонистом», чем националистом. Антиимпериализм определялся как осуждение внутреннего вмешательства империалистов, но не как содержательное осуждение глобального колониального порядка. Сам Перон иронично сказал послу Брадену на их последней встрече, что понимает причины, стоящие за очевидным желанием американской администрации играть центральную роль в аргентинской политике и экономике. Он даже отнесся с пониманием, иронично сказав Брадену, что понимает американскую необходимость отдавать приоритет интересам США над аргентинскими, но есть одна трудность: «В моей стране каждого, кто так поступает, называют сукиным сыном». Безусловно, антиимпериализм был центральным элементом в речи Перона, но проблема заключалась не в империализме как таковом, а скорее в том факте, что политически, как популистский лидер, он не мог отказаться от аргентинской автономии перед лицом потребностей американских лидеров. Теоретически перонизм противостоял «большевистскому насекомлению и капиталистической колониальной эксплуатации». На практике капитализм, коммунизм и нация были менее важны, чем меняющиеся политические потребности популистского лидерства.

В целом Перон не понимал нацию исключительно в территориальных терминах. Как заявил лидер в 1958 году: «Сынок, я как факир в Индии. Где бы я ни был, там моя страна». Нарциссизм генерала не изменился со временем, настолько он был уверен в своем собственном лидерстве. Идея факира определяла главный элемент формы, в которой он понимал свое лидерство. Метафора развивала популистскую идею очарования. Перон был владельцем масс. По его собственным словам, его личное богатство было не денежным, а скорее «богатым последователями». Идея Перона как дирижера отсылает к титулам фашистских лидеров. В перонизме дирижер не спасает родину войной и насилием, а скорее через освящение нового социального порядка, который навсегда уничтожает коммунизм.