Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 59 – Федерико Финшельстейн

Однако, как и в итальянском фашизме, национальному руководству было чрезвычайно трудно стать транснациональным. Перон представлял свое движение как национальный ответ на иностранные доктрины и в то же время утверждал его легитимность как мировой идеологии. В своем универсализме, концептуализированном как трансцендентальное перонистское предложение для мира, Перон намеревался осуществить глобальный идеал, к которому стремился Муссолини, хотя это в конечном счете потребовало преодоления нерешенного противоречия Дуче между крайним национализмом и фашистской универсальностью. Как и Муссолини, Перон представлял свой режим как более великий, чем французская и советская революции. Также как и Муссолини, Перон утверждал в 1953 году, что доктрина была «катализирующим элементом движения». Он обеспечил ее «единством концепции и единством критерия», и тем не менее она находилась в перманентной «эволюции». Она не могла быть фиксированной, а скорее должна была адаптироваться, потому что доктрины были не только мыслью, но также движением и действием. Более явно Перон утверждал, что «мы не сектанты… мы подчиняемся действиям… Если в коммунизме есть что-то, что мы можем взять, мы берем это, названия нас не пугают. Если фашизм, анархизм или коммунизм имеют что-то хорошее, мы берем это». Заимствуя у левых и правых, Перон воспринимал обвинение в эклектизме как комплимент. Этот «эклектизм», который Перон разделял с Муссолини, отдалял его от итальянца в практическом, а позже и теоретическом плане.

Фашизм поддерживал себя в идеале насилия и войны как возвышенных ценностей национальности и личности лидера. В военном плане он мобилизовал массы, но, как правило, демобилизовал их в социальном плане. Перонизм перевернул условия фашистского уравнения. Тем самым он дистанцировался от националистических и фашистских моделей и стал политической идеологией sui generis. То, что перонизм переформулировал фашизм, было вопросом основополагающего значения в более широкой истории латиноамериканского популизма.

Аргентинские националисты, которые считали себя трансатлантическими ровесниками Гитлера и Муссолини в своем рвении к насилию и истреблению, были фашистами. Они также были фашистами в продвижении идеи радикального врага, которую провозглашал глобальный фашизм. В свой первый срок Перон порвал с этой жестокой традицией, которой будут следовать националисты из Такуары, перонистский AAA периода его позднего режима и последняя военная диктатура. В то время как после 1945 года аргентинские фашисты и неофашисты продолжали свою идентификацию с трансатлантическими глобальными формами фашизма, ранние перонисты наоборот регулярно заявляли, что они идентифицируют себя только с перонизмом. Перон не видел модели для подражания в тех, кто потерпел поражение во Второй мировой войне, но он также не идентифицировал себя с победителями. Как он утверждал в 1945 году, мало что изменилось с «империалистической капиталистической» победой и нацистско-фашистским поражением: «Справедливость и свобода мало изменились благодаря этому, и мир продолжался почти как прежде». Он видел мало различий между Гитлером и Рузвельтом. Согласно Перону, послевоенный мир был миром «капиталистического и коммунистического империализма». Это примечательно, учитывая, что Перон разделял врагов с побежденными фашистскими державами и хотел избежать той же участи.