Книга Терновий путь, страница 30 – Диана Чайковская

— Угощайся.

Акулина даже трогать не стала – замотала головой и положила на стол свёрток с дарами. Прасковья его брать не торопилась. Сперва смотрела исподлобья на неё. Единственный глаз прожигал взглядом, пытался заглянуть в душу и выискать, что же такого понадобилось Акулине.

Не любила её Прасковья – презирала страшно за то, что дар от Килины не приняла, что в могилу её с мучениями отправила, а сама ходит по белому свету вроде как полуправедная, с бесами не знается, руки пачкать о чёрную ворожбу не желает.

— Што? – спросила-таки. – Говорь!

— До нас солдат добрался, а на нём порча страшная. – Акулина решила сразу взять быка за рога. Чего тянуть? – От пояса чёрно-чёрно. Твоя работа?

Губы Прасковьи растянулись в самодовольной ухмылке. Смакует, старая ведьма! Убрала она миску с крапивным варевом, пошла к печи и выудила из-за заслонки котелок. Что в нём плавало, Акулина не желала знать.

А Прасковья принялась мешать его, вкидывая голые птичьи кости, что лежали неподалёку, затем добавила разрыв-траву, лунную воду, что хранила в себе шёпот звёзд, и принялась наговаривать:

— Высоко сижу, далече гляжу. На гори с Иисусом стою, а гора та по свету гуляеть и показуеть, так и ты, вода зачарована, покажи нам, што сталось с Петром, сыном Божим, да Бога утратывшим.

А затем знаком подозвала Акулину, мол, всмотрись сама и разузнай всё. Делать нечего – пришлось подойти, подавляя желание перекреститься, и заглянуть туда – в тёмный омут, переплетение чёрных чар, запертых в котелке.

Пахнуло оттуда сеном, дорожной пылью и Калиновкой, что стояла поодаль от Терновки и ютилась между кленовым лесочком и полем с озимым пшеном. Там, видать, и крылась Петрова порча, если старуха Прасковья морок не навела.

Дымились трубки, лилось хмельное варево, хохотали девки, влившись стайкой в шинок. Петро выпил чарку-другую и расправил рубаху, чувствуя, как жар разгорается в груди, играет румянцем на щеках и тянет, тянет куда-то, то ли во двор, вечерний и пахучий, то ли подальше от шума и плясок.

Расплатившись с хозяином, вышел Петро за порог. А там – летний вечер, дивный, полный свежести и травяных запахов. В паре шагов мелькают девичьи ленты. Эх, а ведь у него бабы-то давненько не было! Да, отпускали со службы, да, перебивался чем мог, но то так, нужду справить. Размалёванные городские бабы не чета местным – хохочут, пьют, затягиваются куревом. Гадость, да и только!

А тут – благодать. Глянешь на неё – а она потупит взгляд, отвернётся, чтобы румянец на щеках запрятать, и уйдёт со двора, от греха подальше. Вот такие Петру и нравились. Напоминали они ему и молодость, пролетевшую в царской неволе, и невесту, что в речке утопла, не дождавшись его возвращения.

Уловил он взглядом чернявую, коса – что уголь, очи – что стрелы, и широким шагом пошёл следом. А она, не будь дура, то разговор с прохожими заводила, то к церквушке улизнуть попыталась, только не вышло – вот там-то Петро её и поймал, схватив за червонный пояс.

– Попалась девка! – и хохотнул. – Не бийсь, не обижу.

Она затрепыхалась в его руках перепуганной птицей, хотела было закричать, да не успела – и тут её опередил Петро, зажав широкой ладонью рот.

– Ну чего ты? – недоумевал он. – А ну ходу давай!

Как прижался, так и снова ощутил: давно, очень давно не было у него настоящей девки! А ведь он тоже человек, ещё и служивый, за царя кровь проливал. Неужто не заслужил хоть каплю радости? Петру многого не надо – так, одна ночка, летняя, крылатая, чёрная, как распустившаяся коса.