Книга Терновий путь, страница 32 – Диана Чайковская

— Много будешь знать – состарышся пораньше, – угрюмо ответила Акулина.

Дальше ехали они молча. Лишь шепотки полей и лесов слушали.

От Купалы до первой осенней желтизны время не просто катилось мельничным колесом – летело птицей, спешившей за леса и горы. Вот и Акулина успела выдохнуть и ополоснуться, как после понадобилось возвращаться к старосте, захватив заговорённую тряпицу, которой всякая порча была нипочём. Не зря травами смачивала от луны до луны, шептала на рассветах и закатах, в речке под покровом ночи вымачивала.

Поспешила она под утро, когда третьи петухи только-только собрались закричать на всю деревню. А у Деревянков уже и свечи горели под окошком – значит, не спали хозяева. Ох, нехорошо это!

— Эге-ей! – окликнула Акулина. – Здравствуйте!

В хате зашуршало что-то, а через миг послышались шаги. Дверь открыла старостина жена Лукерья. Прежде чем пускать на порог, прищурилась и сказала:

— Благословы вас Бог, баб Кылыно!

Акулина усмехнулась и перекрестилась. С неё не убудет, а хозяевам – польза. Не придётся бояться, будто нежить чужое лицо срезала и теперь бродит по округе, пытается в дом влезть.

Лукерья провела её за порог – а там уже двое хворых! На соседней лавке корчился от мук младшенький Лександр, ворочаясь и не зная, куда деваться.

Акулина ахнула и первым делом поспешила к нему, осмотрела покрывало, бросила взгляд на порты, к которым прицепился – ни дать ни взять – он самый, подвес золотой, каких от деревни до деревни не сыскать.

— Мы то трогать не стали, – спешно произнесла Лукерья. – Оно красное, потому Лексашка и взял.

— Оно само из-под камзолу до рук скользнуло! – возмутился Лександр и тут же пожалел о сказанном: боль ужалила такая, что он согнулся пополам в постели.

Порча! Как есть – порча. Треклятая ведьмина работа. Тьфу!

Цокнув языком, достала она тряпицу заговорённую, завернула в неё золотишко и вышла из хаты молча. Порчу прятать в тишине надо, под песнь мёртвых, что по кладбищу хаживают и живых иногда пугают.

Над головой возвышалась церквушка, глядя то ли с осуждением, то ли с возмущением, мол, добрые люди на заутреннюю идут, а не по кладбищам бегают. Изнутри уже доносилось пение попа Михайла. Тоже, видать, ночами не спит, над святым писанием просиживает. Божий человек, что с него взять!

За церквушкой расстилалась усеянная крестами земля. Живые сюда приходили редко, лишь по великим праздникам или из великой скорби. Акулина, как вот сейчас, захаживала по делу, ища разрытую могилу, недавнюю. Кого на той неделе хоронили? Кажется, сынка куркульского, что в холодной речке выкупался.

Скользнула Акулина к каменному кресту, богатому, широкому, а под ним – и впрямь свежая могилка. Делать нечего – пришлось немного землицу руками разрыть, а затем бросить в неё свёрток и сказать:

— Как Иисус, сын Божий, злых духов гонеть, как ангелы его зло сторожать, так и ты порчу сторожи, штоб ни одна жива душа не вызнала, не выкопала, не нашла. Пусть идёть в землю, землёй становыться и травамы-дубами росте. Моё слово – камень, твоё – крест. Аминь!

И пошла спиной назад, прямиком в дом, под любопытные взгляды людей и осуждающий – попа Михайла, что показался у порога церкви. Что тут скажешь? Грешна, да и только. Но то так, не грех, а малая доля его, а уж если обоих спасти удастся, то и вовсе на небесах с души упадёт.