Книга Терновий путь, страница 31 – Диана Чайковская

Он сам не понял, как они оказались среди тёмно-зелёных кустов, как пальцы девичью рубаху разорвали, как под подол забрались. Девка уже не пыталась кричать – плакала только, шепча:

– Не надо! Не надо!

Потускнели её очи, ослабли руки. Была она будто здесь и не здесь – ну да то ничего, переживётся. Петро, ухмыляясь, проводил по оголённому бедру, тянул за волосы, щупал груди, что наверняка нальются после родов – а затем ощутил такой прилив удовольствия, что чуть было не зарычал.

Тут-то девка и ожила: рванулась и побежала прочь, как была – в разорванной одежде, простоволосая. Петро выдохнул и развалился на траве. Хорошо-о! Всё-таки славная штука эта жизнь! Не так уж и плоха, если ты жив, цел и при деньгах. Только жаль, что в дорогу завтра. Снова зад в седле отбивать и пускать по рёбрам пыль.

* * *

Вода помутнела и забулькала, скрывая прореху, сквозь которую они обе смотрели на недавнее прошлое. Прасковья тут же отвернулась, поморщившись, и взялась отбивать ни в чём не повинное тесто, а Акулина вернулась на лавку и стала размышлять.

Вот оно, значит, как! Снасильничал девку и уехал, не особо задумываясь о её доле. Потому, видать, Прасковья прям по естеству прошлась.

— Маричка то была. Спозаранку постукалась до меня, – объяснилась она, – плачеть, говорыть, мол, поможи, а то если прознають, то пойдёть слава на всю деревню. Знаешь, какая? – тут её глаз недобро блеснул в полумраке. – Девке-то уже не помочь. Што тут поделать? Только простынку пальцем мазать! А вот ему дар послала. Славный, золото-ой дар!

Недоброе дело, недобрые люди. Жаль Маричку! Оставалось надеяться, что у неё хватит ума вовремя кожу иголкой прорвать и ткань испачкать, если замуж выдадут. Что же до солдата… Как там вода нашептала? Петром его звали? Ну так вот: что же до Петра, то и он кары заслужил, только не такой страшной.

— Бог ему судия, – ответила Акулина. – Тут каяться надо, прощения просыть, до Бога поближе встать, а не от порчи гныть.

— Отжеж доброта неземная выискалася! – ругнулась на неё Прасковья. – Не ты руки день ото дня чёрним мажешь, не до тебе ходять жалуються, порог таким горем полывать, што аж подумать страшно. Сидыш у себя и не знаешь, што на свете столько девок несчастных, столько долей сломанных-сгубленных!

— Бог судыть должен, не ты! – голос Акулины зазвенел железом.

Приподнялась она, рассерженная злыми словами и чёрной волей, окинула взглядом хату. Да что там хату?! Ведьмино логово! Аж руки зазудели взять и перекрестить тут всё, только знала Акулина: попробует – на себя же все проклятья навесит, станет вдвое меньше, чем была, вдвое мертвее.

Не-ет, с Прасковьей в её же доме воевать нельзя. Вышла она, не поклонившись, не попрощавшись – ноги сами понесли подальше от проклятого места, от мёртвой земли, из которой все соки давно выпили, ни капли не оставив.

«Ведьма старая!» – костерила её Акулина, выжидая Ивана у криницы.

С ней всё ясно, как Божий день. Только что с Петром делать-то? Как она сказала? Золотой дар послала? Ай, вот и разгадка! Проговорилась Прасковья. Видать, на старости хватку утратила и слово лишнее выронила. Главное, чтоб то золото Деревянки не нашли и руками не ощупали, а то быть беде страшной.

— Ну што? – полюбопытствовал Иван.

Возвращался он от своих куркулей с пустой телегой. Отвёз, видимо, а теперь пора назад, в родную Терновку.