Книга Терновий путь, страница 42 – Диана Чайковская

Шла Акулина, роняя слезинки, и так горчило во рту, что аж плеваться хотелось. Она-то не девка уже, должна выдержать всякое – да выходило иначе: оказалось, что и её сердце не железное, поранилось о поповские слова, о Надькины речи, а до того натолкнулось на бессилие и загубленного Андрейку.

Всплывали в памяти и плевки от соседей, и иглы, воткнутые в оплетень, и косые взгляды, и слова, полные мольбы, и отравленное молоко. Хорошо, что вовремя почуяла и предложила хозяйке первой испить! Тяжело жить одной в старости, под гнётом, что прилип к рубахе и стал почти что родным – аж спина и шея трещали, а по усохшим щекам не переставали катиться солёные слёзы. А сердце – сердце-то – вздрагивало, вытаскивая наружу всю ту черноту, всю ту грязь, которую в него вливали вёснами.

Завалилась Акулина на лавку, едва ловя ртом ночной воздух, и решила: никуда она завтра не пойдёт, пусть хоть трижды помирают и зовут. Отлежится дома денёк, выдохнет, попьёт отваров, залечит сердце мятой и молитвами, а после, после уже возьмётся за работу. Иначе толку не будет. За лишнее геройство-то никто не похвалит. Разве что в могилу положат раньше, чем довелось бы.

Жнивная песня звенела и на поле, и в деревне, катилась пламенным колесом, выкрашивая листья в жёлтый. Акулина распахнула оконные створки, втянула воздух, в котором нет-нет да слышалась прелость. Вот он, первый след осени, начало урожайных дней. Недаром время замедлилось и стало тягучим, как травяной мёд. Поймалось в силки первых холодов, покрылось изморозью – и теперь от утрени до обедни можно больше дел переделать, чем раньше, при буйстве зелени и топоте мавок.

«Во как! – подивилась Акулина. – День полежала – а там уж и лето прошло».

А день ли? Может, и больше: на стыке времён всякое бывает. Вроде дремлешь с утра до вечера, а как выходишь из хаты – оказывается, что месяцы минули. Надо бы понять, что да как. Слабость, что хватанула её позапрошлым вечером, прошла, оставив облегчение и отсветы тепла в сердце. Вычистилось, видать, со слезами, вышла чёрная гадость, разбуженная поповскими речами.

За порогом и впрямь разыгралась ранняя осень. Рассыпалась малина и смородина на кустах, заалели поздние яблоки, раскачиваясь на ветках, наливались багряным и волчьи ветви – их, ядовитых, всякий человек сажал, желая нечистую силу отпугнуть. Только – вот беда-то! – видать, нечистая сила сама пожаловала и не скрывалась.

С удивлением Акулина таращила очи, глядя на мужиков в бабьем тряпье, и баб, переодетых в мужиков. А некоторые и вовсе косы под шапки казацкие запрятали, всякий стыд потеряв! Неужто всю деревню безумие охватило – или, может, ряженые до святок пожаловали?

Выловила Акулина из толпы мальчонку с девичьим опояском и спросила:

— Што за лыхо по деревне прошло, што бабы мужиками стали, а мужики – бабамы?

— То перелесник розгулявся, – ответил мальчонка. – День назад матинку его нашлы, высушенную, без капли крови. А как схоронылы, то слух пошёл, будто то перелесник. Ульяна-то Панасова тоже слягла. И до тебя, – он прищурился, – баб Кылыно, стукалыся, а ты говорила, што то перелесник и надо, штоб мужики бабами урядились, а бабы – наоборот, а то не сгынеть и всех заберёть.