Книга Терновий путь, страница 44 – Диана Чайковская

Замерло время в Терновке на миг-другой прежде, чем пойти ещё медленнее, чтобы всякий смог собрать урожай и доделать работу до снегов и лютых заморозков.

— Прыбью, проклятущая-я!

— Верно, бей-бей, штоб слушалась лучше!

— Тятя, не трогай маму! Не бей!

Руки – что медвежьи лапы – смели дитя с дороги, и покатилось оно по хате. Утратив всякий стыд и ум от ужаса, побежала Мотря прочь – за порог, за двор, подальше от ненавистного мужа, что заливал горло хмелем, таскал за косу и бил до огроменных синяков, от свекрови, что вторила ему и наказывала бить ещё сильнее, а то слушаться перестанет, забудет мужичьи кулаки.

Не помнила Мотря, как забежала за околицу и оказалась у пригорка, за которым высился горный лес, как запрыгала по острым камням, под которыми журчала водица, как вывели её тропки в край, полный нечисти и ветров. А она шагнула в него без страха, скрывая под серой рубахой следы супружеской страсти.

Эх, где же её матушка, седая и ясноокая? Будь она рядом, сказала бы: «Не ходи до горы, доченько, не ходи до чащи, ибо там Ветер-господар, там – крылия его, што каждую травинку стерегуть», – и непременно добавила бы заговор.

Только не было у неё больше ни отца, ни матери – все в прошлой жизни остались. Бежала Мотря – а навстречу ей холодный гул. Только страха в её сердце давно не было – исчез с первой ночью, со страшными взглядами, которые муж бросал на неё прежде, чем замахнуться руками-лапами. Не щадил он её, ни когда работала, ни когда дитя носила. Чуть в баню пьяный не заявился, желая снова спать с ней, и даром что рожала, лёжа в поту и крови.

Бежала Мотря теперь уже над деревьями, над острыми верхушками елей, над раскидистыми дубами и берёзами. Подхватил её господин Ветер обоими крыльями и понёс ввысь, за леса, за гору, туда, где станет ей хорошо и тепло, где будут они ласкаться, пока рассветы сменяются закатами.

— Не бойся! – говорил господин Ветер. – Я не обижу.

И укрывал её тысячей покрывал, приносил венки из хвои и незабудок, поил травяным мёдом, горной водой, оберегал от всякой нечисти, не позволяя встречаться с мавками и русалками. Бывало, видела Мотря их издали – а после сходились деревья, уводила тропа-нитка прочь, к дому из сосновых брёвен, с колючей, но надёжной крышей, к дивному хозяйству. Козы и овцы-то сами прибегали к ней, сами оставались и доились так обильно, что и зимой голодать не приходилось.

Жила-жила Мотря, привечав господина Ветра. Ходил он к ней днями и ночами, ночевал в постели хлопцем, недобрым и добрым одновременно: с виду тощий и костлявый, а на деле щедрый на ласку господин. А потом потяжелел живот у Марии, заболели кости, отекли ноги.

Три луны прошло прежде, чем она упала посреди хаты и стала тужиться, металась в горячке, из последних сил дитя выталкивая. Переплелись внутри боль, воспоминания, мороки, и казалось ей, будто на крик вся нечисть сбежалась и смотрит теперь, выжидая, хочет дитя забрать. Хотела было перекреститься, как пальцы задрожали, рука сама не поднялась ни к груди, ни ко лбу – стало быть, отвергло её небо. Ну и пусть! Лишь бы дитя – дитя! – сберегло.

Померла Мотря в той лихорадке, сгорела за ночь, так и не узнав, что родила не сына, не дочь, а ветряницу, впитавшую нелюбовь к людям ещё в утробе. Передалась ей вся память матери, всё то зло, что пришлось несчастной Марии перетерпеть, – и тогда поднялась ветряница, расправила худые плечи и сказала: