Книга Терновий путь, страница 45 – Диана Чайковская

— Никому нету дела до деток, што от злобы людской мучаются. Никто не любыть их, никто доброго слова не скажеть. А раз так, то я буду любыть! Заберу их к собе, прыласкаю – и никто на целом свете не стане плакать, ни одно детинчатко!

А затем полетела по свету ветром, жарким и холодным одновременно.

Двенадцать Иродовых дочек гуляет по свету, и все нападают на человека то по осени, то весной. На сей раз заявилась Огнея – и опять к Лександру, сыну старостиному. Нет бы куркулей прикосила, в постели уложила, чтоб батраков поменьше мучили!

Страшно ругаясь про себя, Акулина нашептала над Лександром заговор, затем напоила его отваром из зверобоя и полыни, перекрестила, поправила пуховое одеяло и задёрнула занавеску. Пусть отсыпается, а там, глядишь, и полегчает к утру – вылетит треклятая Огнея на чёрных крыльях через окно, живых не затронув.

Опустилась Акулина на лавку, выдохнула. Пойти бы домой сразу, только силёнок мало и колени страшно болят после праведных трудов. Оттого осталась она в углу, рядом с младшенькими Деревянками, что вжимались в лавки и стены, пока Панас и Лукерья крыли друг друга бранью:

— У, треклятый, и где только очи мои были, как шла за тебе?!

— Молчи, а то сново стукну!

— Та чего ж там! Стукай, хоть убывай! – и тут же заголосила: – Ой-ой, дети, гляньте-но, как отец мать вашу убываеть! Будете сами на свети жить.

Смачно плюнул Панас, погрозил ей кулаком и вышел во двор, дверью хлопнув. Лукерья поджала губы и принялась хлопотать у печи да на стол накрывать. Ссора ссорой, а ужинать давно пора.

— Будеть он мне докорять, што платок не той надела у церков, – возмущалась она. – А сам обоими очами на девок косыть! Так я и виновата ж стала! Мужики клятые! – а затем развернулась к Акулине и добавила уже спокойнее: – Садитесь за стол, баб Кылыно! А на то – тьфу! Пусть ходыть собе хоть до утра, пусть хоть лопнеть!

От ужина в старостином доме грех отказываться. Раньше-то вскинула бы гордо голову и пошла себе домой, а теперь тяжело, трудно, да и боль не улеглась ещё. Акулина поморщилась и кивнула, пересев поближе к столу.

Кисло пахло в доме. То ли ссорой, то ли борщом – а может, и тем и другим сразу. Пока Лександра выхаживала, ничего не замечала, а тут, оказывается, и Панас от злости Лукерью стукнул, и она завертелась ужом на сковороде – и пропал лад у Деревянков, а может, и не было его никогда. Чужая семья – что потёмки. С виду живут славно и сытно, а что там внутри – один Бог знает.

— Уже пекло на души от него, – жаловалась Лукерья. – Буваеть, што ночами ходыть кудось, но я о том не ведаю и не знаю. Не надо оно мне! Лишь бы выводок лышний не приводыв.

А затем не выдержала она – склонила голову вниз, закрыла лицо ладонями и стала плакать. Лились из сердца злость и обида, и мятой-ромашкой тут не поможешь. Всем известно: раз загулял мужик, то не успокоится, и дитём не удержишь. Только и остаётся, что терпеть и глаза прикрывать, надеясь, что добрые люди о том не прознают.

Младшие Деревянки прильнули к Лукерье, стали утешать, шептали успокаивающие слова. Лександр – и тот хотел было соскочить с постели, да сил нашлось лишь, чтоб занавеску отодвинуть да с тоской на прикрытое окошко глянуть.

— Не плачьте, не плачьте, – едва слышно шепнул он. – Скоро тёплый ветер придёть…