Книга Терновий путь, страница 47 – Диана Чайковская

— Тёплый ветер, – Лексашка шевельнулся, хватанул Акулину за рукав и прибавил: – Открой окно.

К добру ли? Может, то Огнея и впрямь наружу просится? Вылететь хочет, но понимает: не выжить ей, твари нечистой, в христианской хате. Делать нечего – перекрестилась, отошла от постели и тихо-тихо приоткрыла створки.

Посыпалось с неба лунное серебро, ворвался порыв летнего ветра, шевельнул висящие у потолка травы, прошёлся вдоль печи, погладил занавеску и полетел себе дальше – ко дворе, к ругавшимся Деревянкам, прогремел над ними голосом Ильи-пророка, мол, хватит вам собачиться, ступайте домой, ложитесь спать – и затих.

Побледнел Лександр, провалившись в забытье. Акулина снова принялась шептать над ним:

— Как сёстры-пряхы сыдять над тканями от начала света до конца его, как Святой Дух на полях литаеть и овец пасёть, так и ты лежи спокойно, гоны лихоманку прочь, штоб летела далеко, до мёртвых земель, до царства дидов и прадидов. Аминь! Аминь! Аминь!

Снова перекрестила, прибавив к тому веточку полыни, и села рядом, не зная, чем ещё помочь. Хитры и коварны Иродовы дочки, а колдовство у них мудрёное: вроде полегчает человеку, как вдруг снова схватят его твари многорукие и утянут со зловещим хохотом на тот свет.

До третьих петухов сидела Акулина у постели Лексашки, до третьих петухов переругивались Панас и Лукерья, поминая друг другу все обиды, всё то зло, что проскакивало меж ними и пускало корни в сердца, до третьих петухов оставались раскрытыми створки, и веяло оттуда не стылой осенью, а купальским теплом. Будто время назад пошло, само себя забыв!

А как прокричали третьи петухи, перестал дышать Лексашка – раскрыл широко очи, затянутые болотной мутью, и похолодел за мгновения.

Жил-был Остапка Бадяр, сын Ксеньки, вдовы из казацкого рода, рода вольного, славного. Берёг их Бог от всяких невзгод, да и Остапка рос вроде как послушным – по крайней мере, с иными мальчонками вечерами на речку не бегал, русалок не дразнил, попу Михайлу стены сажей не мазал. Правда, и Ксенька спуску ему не давала: если вдруг что не так, секла нещадно, повторяя, что на Сечи его бы давно на цепи тяжёлой живьём подвесили да так и оставили б.

Акулина глянула Остапку в очи, увидела, как прячется за их чернотой злая Огнея, и поняла: быть беде.

— А я говорыла! – крикнула Ксенька. – Говорыла, штоб молывся, штоб работал, а не бегав, што той чертяка! Говорыла – а он, неслух такой, всё одно – в поле мало помогал, мало! И в обед отдыхал!

— В обед – и в поле? – подивилась Акулина. – Нельзя ж! Полудница заберёть, зажарыть до смерти.

— Казаки былыся што по солнцу, што по дождям! – набросилась на неё Ксенька. – И никакая полудница их не забрала! А Остапко просто ленивой!

Худо дело. Остапка-то в жару метался так, что поневоле кольнуло голову сомнение: может, то не Огнея, а Полудница? А может, в реке наспех выкупался и домой идти побоялся – вот и взяло его русалочье проклятье? Пойди ж угадай! Ещё и Ксенька за плечом встала, руки в бока вперив.

— Ну што, когда он сможеть в поле пойти? – трясло её, ох, как трясло от нетерпения, аж ладони горели. Небось желала схватить Остапку за грудки и потрясти как следует, чтобы очнулся.

— Когда выживеть, – угрюмо отозвалась Акулина.

А затем дала мальчонку отвар и покинула хату Бадяров. В спину ей летели Ксенькины крики – бросалась она на Остапку с руганью, грозила розгами и всеми муками пекла, если он немедля не очнётся и вину не признает за невесть что. Вот ведь дух казацкий, дух пламенный, да в бабе неразумной! Аж хребет закололо!