Онлайн книга «Терновий путь»
|
— Жды тут. Если к полудню не вернуся, поезжай. До воды не ходь, а то сгынеш. Самой бы не помереть. Одно хорошо – идти недалече. По-прежнему жила Прасковья у края деревни, не пуская к себе никого без спросу. Тут и оплетня лучше не касаться. Мало ли, какая на нём порча висит? — Прасковушко-суседко! Прыймы гостю! Поговорыть надо! В этот раз злое марево не стало цепляться к подолу – только конец опояска тронуло, а затем отскочило. Не понравилось! Хуже, чем шитьё обереженое. За спиной заплясали мертвяки, костями гремя, завыли оборотни. Кто-то коснулся левого плеча, сжал и тут же завопил: — Ай-яй-яй! На што там свята сыла?! — Тьфу на тебя! Сгынь во имя Бога и Святого Духу! – не выдержала Акулина. – Аминь тоби, а то перекрещу. Мигом всё затихло. Встала за спиной деревня как стояла, сбоку – та же околица, что раньше. Появилась на пороге удивлённая Прасковья, осмотрела её косо, а затем прищурила единственный глаз и сказала: — Кто в мене в гостях молыться, тому ходу в хату нема. Ух, огреть бы её кочергой да покрестить как следует! Совсем иначе запела бы. — Ты на што поля прокляла?! – лютый гнев охватил Акулину и закружил. – Ты на што мёртвых соломой набыла и в землю положила?! Мы тобе зла не делалы, а ты што?! Заморгала Прасковья, призадумалась, а затем открыла дверь пошире и бросила: — Заходь, суседко Кылыно. Поговорым. Отступать она не стала – ещё в сенях рассказала всё о мертвяке, о руке да о том, что Акулина думает о чёрной ворожбе и нехристях, которые, не зная ничего святого, внутренности из человека достают. А Прасковья с хмыканьем принялась мерить хату шагами, затем метнулась к печи, достала из-под неё заговорённую воду и шепнула: — Высоко сыжу, далече гляжу. На гори с Иисусом стою, а гора та по свету гуляеть и показуеть, так и ты, вода зачарована, покажи нам, што сталось с полямы, с мёртвымы и што будеть. Акулина закусала губы от любопытства. Уж очень захотелось подойти да заглянуть самой, только нельзя, нельзя совать нос туда, куда не зовут. В прошлый раз разрешили, а теперь лишь она, карга старая, смотрит, и не надо чужакам туда лезть. Тем звонче булькала вода в миске, тем сильнее бледнела Прасковья, аж рот от удивления приоткрыла. Неужто не она проклятье навела? А может, сделала и забыла? Оно ведь часто так бывает. Старость… Акулина осмотрелась. С потолка свисали толстые охапки ромашки, мака, незабудок, мяты, зверобоя, смородины и чеснока, красный угол утопал в тенях, и лучше бы ей не знать, что в нём, печь украшали птичьи и звериные кости, белые-белые. А уж что в подполе творилось – представить страшно. Наверняка черти лад наводили, у простого люда припасы воруя. И молоко лилось ручьём – недаром-то в деревнях коровы хворали, а иные, поздоровее, не доились неделями, пока она с попом Михайлом не явится и не изгонит порчу. А из миски полилось болотным паром колдовство лютое. Стала Прасковья сама не своя, сняла повязку со второго глаза – и распахнула, ещё пуще над водой нагнувшись. Засветилось бельмо, заморгало – а затем её всю перекосило от боли. Вспыхнула вода багровым, разбросала искры вокруг себя – и застыла. Прасковья же отошла, повалилась на лавку, тяжело дыша. Вывалила язык, облизнула сухие губы, а после вернула на место повязку, скрывая мёртвое око. Неужто страшное что увидела? |