Книга Терновий путь, страница 71 – Диана Чайковская

— Прыгорюнылась, баб Кылыно? – подал голос батрак.

— Тьфу! – отмахнулась она.

Тот пожал плечами и подстегнул лошадь. Видать, не хотел оставаться рядом с противной бабой. Оно и правильно. Сболтает чего лишнего – и вся деревня перепугается раньше времени. Вой поднимется такой, что хоть в гроб ложись. Нет уж!

То ли безвременье их пожевало, скривилось и выплюнуло, то ли Прасковья подворожила и переплела дороги – кто там поймёт! В Терновку-то вернулись ещё до раннего вечера.

Пригревало ослабевшее солнце, отплясывая в Ворскле, да так ярко, что аж русалки поднялись на берег, сонно потягиваясь. Глянула на них Акулина – и тут-то вспомнила: везде водица серебряная течёт, что на распоследнем хуторе, что в городе, всё-всё на свете слышит, любую кровь, любые слова по волнам разносит. Недолго думая, наказала она остановить телегу, слезла и пошла к берегу задом наперёд, приговаривая:

— Встану я, Акулына, вечером не помолясь, вечером не перекрестясь, от околицы до речкы, от земли до воды, на берегу, где русалкы поють, где солнце ходыть. Ой вы, русалкы, сёстры водяные, послушайте мене, словом поможить, а я, Акулына, даров вам оставлю, линт надарю, хлеба и квасу дам спозаранку. Поговорить-покажить, как от беды, што до нас хочеть прыйты, уйты и где тот, кто прывёл ту беду, куда запрятался.

Захлюпало за спиной. Ударилась речная волна о песок, рыкнула – и встали рядом с Акулиной русалки, дочери Ворсклы. Пахнуло рыбой и водорослями, коснулись плеч вымокшие лохмы, и полился голос, звонкий-звонкий, как у пташек весенних:

— Мы верымо тобе, Акулыно. Беда до вас идёть страшна, а корень той беды – аж под дубом-верторубом. Кто тудой добрался и выпустыв беду, тот серед камней цвятных сыдыть, у городе вашем, а паны ему в ногы кланяються.

— Благодарствую, русалкы, сёстры водяные! – так и поклонилась, не оборачиваясь.

Возвращалась Акулина в хату усталая и хворая, будто мороз в кожу вцепился и не желал отпускать. Поясница пламенем пылала, в горле колючий ком сворачивался – и на душе стало так погано, что хоть сама зверем оборачивайся, в лес убегай и зайцев жри. Оно-то, наверное, проще, чем отвар разогреть и к спине приложить, да ещё про колени затёкшие не забыть бы… Только беда-то всякого найдёт, и слабого, и хромого, и зверя дикого. Ну о ней лучше после подумать, а то никаких сил не хватит!

«Стара стала, как карга! Скоро и не разогнёшься!» – ругала себя Акулина.

Раньше-то как было: съездила девкой ещё, да по дороге ягод нарвала, прискакала в хату – и давай дела делать. А теперь вот, едва порог переступила, как сразу боль обжигающей волной по всему телу прошлась, загнала на полати, под пуховое одеяло – и наказала там оставаться, пока не полегчает.

Долго спала Акулина, крепок был её сон, чёрной мутью затянутый. Не прорывалась в него мертвячка Дарья, не беспокоили другие навьи, не являлись русалки, чтобы о должке напомнить. А как проснулась – покрыло утро позолотой вишнёвый опоясок, что остался лежать на лавке, брызнуло и на красный угол, напоминая: пора бы помолиться да к Богу в гости наведаться. Может, беда великая за грехи как раз послана?

«Позже», – решила Акулина.

Помнила о русалках, о том, что дары обещала. Встала, потянулась, ощутила, как разливается по пояснице ноющая боль, и тяжело вздохнула. Не то время уже, чтобы с колдуном городским враждовать! Куда ей, простой знахарке, до чар, до дуба-верторуба. Да ведь и не денешься, не спрячешься от беды!