Книга Горицвет, страница 77 – Диана Чайковская

— Как бы там ни было, ты мне не муж, – её голос обдал холодом, – потому касаться себя не позволю.

Он отступил на локоть. Страсть исчезла, уступив место отчаянию. Неужели Лихобор наконец-то понял? Столько раз Сольвейд пыталась донести до него, что не откажется от мужа, и вечно натыкалась на наглую ухмылку, мол, поживём-поглядим.

— Потому в моих очах ты и прекрасна. – Тряхнув прядями, он посмотрел на небо. Кони пресветлого Хорса бежали в безоблачной вышине и не думали замедляться. – Всегда прекрасна.

— Спасибо за добрые слова, – ответила Сольвейд. – Я запомню их.

Лучшее, что она могла теперь сделать – оставить Лихобора наедине с его думами и мечтами. Сольвейд развернулась и торопливо зашагала подальше от гульбища. Слухи и косые взгляды подстерегали её на каждом шагу. Старухи смотрели с жалостью, отчего становилось ещё гаже.

Правду сказал Лихобор: она красива, статна и богата. Неужели не найдёт способ защитить себя от позора? О, целых два! На пир Одина или Перуна Сольвейд не торопилась, потому склонялась ко второму – северному ветру, что унесёт её прочь из княжества.

Она вернулась в светлицу и схватила писало. Прежде чем сбегать, стоило позаботиться о черни, которая жила благодаря ей. Череда писем наверняка поможет: первое – князю Яро, второе – его жене, третье – Лихобору. Последний – какая дикость! – стал похож на Воислава. То же отчаяние, та же усталость и… Боги, он всё же научился уважать чужую волю!

«Оружие кого угодно научит, – мысленно хмыкнула Сольвейд. – Если бы не нож, кто знает, как далеко он бы зашёл».

Время бежало незаметно. Хорс завершил дневное путешествие, померкли лучи Даждьбога. Тогда и она закончила выводить буквы, растянулась на лавке. В тереме снова поднялся шум. Наверное, готовились к вечернему пиру. Выглядывать за порог желания не было – непременно поймает чей-то взгляд.

В дверь настойчиво постучали.

— Кого к вечеру боги принесли? – устало спросила Сольвейд.

— Княжна! – Чернавка низко поклонилась, заперла за собой дверь и прокралась к середине светлицы так, будто что-то прятала под подолом. – Вести дикие, вести страшные!

Она настороженно следила за поступью, неровной, тревожной. Чернавка сделала два круга, затем пробежалась взглядом по Сольвейд и, наконец, выдала:

— Ох, что с родом боги делают! Княжна-княжна! Лихобор наш брата на бой вызвал.

Дрожь прокатилась по телу, кровь прилила к щекам.

— Как это – на бой? – Она постаралась выдать толику любопытства, всего чуть-чуть.

— А так! – Чернавка принялась кусать губы. – Ворвался к нему, шум поднял страшный, тако-ое сказал!

— Ну, ты уж всё рассказывай, – мрачно велела Сольвейд. – Будешь молчать – без тебя узнаю. У терема ушей – что на собаке вшей.

Эту поговорку она, кажется, услышала от одной пугливой боярышни и запомнила. Правда, подобные речи плохо ложились на язык.

— Ох, чего ты! – вскинулась чернавка и перешла на шёпот: – Дело было так… Ворвался Лихобор к Воиславу, молвил, мол, вызываю тебя, брате, на бой за капищем, и пусть боги рассудят, кто прав. Младший аж побледнел! Хотел было расспросить – а того уже и след простыл.

Сольвейд слегка улыбнулась. Вот уж не ждала! Что ж, пусть так. Чернавка встала в углу, меча в неё любопытные взгляды. Догадывалась о причине, как и весь терем.