Книга Горицвет, страница 88 – Диана Чайковская

Какое счастье, что его душа уже далеко. Когда придут мёртвые за живыми, она будет спать под присмотром богини. А если решит проснуться, то окажется далеко.

– Ай-люли-лю, летят соколы, не зная, что их гибель ожидает…

Тело Воислава принесли в терем, трижды омыли, очистили травами. Князь наказал готовиться к тризне, а княгиня не показывалась из своих покоев. Худо ей стало ещё до начала боя.

Сольвейд убрала подальше яркую ткань – ни к чему уже. В конюшне её ждала белая кобылица, а в приморском городе – ладья с верными людьми. В суматохе никому не будет дела до неё, потерянной и уставшей. А когда всё вскроется, они и не удивятся. Ещё бы: мужа-то отравили! От удара в руку просто так не уходят. Наверняка Лихобор смочил лезвие живой и мёртвой водой, а помогла ему…

— Млешку ко мне! – бросила Сольвейд гридям. – Да живее, чтоб через треть лучины была здесь!

Ух, ведьма! Если то была она, то за всё ответит. Думала, наверное, что её наградят монетами, каменья преподнесут за верную службу.

Ярко пылала лучина, переливались ленты и украшения в приоткрытой скрыне. Сольвейд склонилась над ней, размышляя, что лучше взять в дорогу. Ей ведь придётся чем-то платить, а ещё – защищаться от воров и разбойников.

— Княжна! – Старуха-чернавка вбежала в светлицу, позабыв о всяком уважении. – Мертва твоя Млешка, княжна! Едва Даждьбог свет на терем пролил, нашли повешенной в хлеву.

— Ох, боги! – выдохнула Сольвейд и твёрдо велела: – Накажи сжечь тело немедля!

Мёртвая ведьма в тереме – не к добру. Она цокнула языком. В груди змеёй свернулось негодование: Млешка была жадной до жизни, жаждала монет и пирогов. Такая не умрёт сама. Лихобор-Лихобор! Горячая голова, огонь, что ничего не оставляет за собой.

Сольвейд выбрала самые невзрачные каменья, треснутые, тусклые – те, что не выдадут её на постоялом дворе. Верхняя рубаха и медные монеты тоже были заготовлены. Оставалось только решиться.

Она знала: Лихобор придёт за ней, не этой ночью, так следующей. Так долго не проживёшь – повредишься умом от постоянной тревоги. Нет, довольно с неё! Сольвейд больше не станет спать с ножом в собственном доме и пугаться каждого шороха. Великий конунг-отец простит её и примет обратно, едва узнает о произошедшем. Но прежде чем показываться ему, она непременно проявит себя в войске: как воительница, знахарка или ведунья. Её руки не станут лишними.

С этими мыслями Сольвейд скинула сияющую верхнюю рубаху с лебедем и листьями, что плыли по реке. Славная рубаха, лёгкая, красивая – жаль оставлять, да придётся. Поверх нижней она надела грубую, с кривым червонным узором – такие носили сенные девки. Сверху – кожух, подбитый тонким мехом. Скорее всего, примут за купеческую дочку, ну да то нестрашно.

Рассыпав по внутренним углублениям каменья и монеты, Сольвейд достала нож с резной рукоятью и провела по пшеничной косе. Половина полетела на пол – она тут же подняла её и положила рядом с янтарными бусами, что когда-то надевала на свадьбу с Воиславом. Они покрывали небольшой кусок берёсты – письмо, оставленное Лихобору. Сольвейд переписывала его трижды, первые два сожгла.

— Вот и всё. – Она окинула взглядом свою светлицу. Постель, шкуры, лавка, окошко с кружевными створками, скрыни – и везде белоснежная ткань да соколы. Надоело! – Не поминайте лихом, добрые люди.