Книга Волчий клан – 4, страница 71 – Валерий Муллагалеев

* * *

Утром во дворе замка кто-то запел.

Я в тот момент как раз обходил двор, выслушивая Ефима и Митрича. Заодно более подробно знакомился с устройством подъемного моста, прикидывал вместимость замка и эффективность стен вокруг — на случай, если придется собирать народ внутрь и отражать осаду. Готовился отбыть к Каменскому.

И вот раздалась тонкая трель с переливами. Была в ней осенняя печаль, какая бывает у птиц в середине октября, когда все певчие уже улетели, да и петь, в общем-то, незачем.

Зарянка, которую еще называют малиновкой. Необычно было услышать ее пение в оживленном дворе замка.

Я поднял голову, отыскивая ее глазами в голых ветках липы.

Там никого не оказалось, однако пение было такое громкое, словно птичка сидела прямо на плече.

Это привлекло не только мое внимание. Ефим стоял с раскрытой книгой расходов и смотрел вверх, насупив седые брови. Ратибор крутил головой, как флюгер. Конюх бросил скрести лошадь. Даже Игорь, делающий разминку с палашом, отвлекся от бесконечных выпадов, утер пот со лба и заозирался.

— Да где она? — спросил Ратибор и фыркнул.

— Не видать, — пожал плечами Ефим.

— Ну совсем рядом же!

Раздался удар колуна и треск расщепленного полена.

Трель оборвалась, словно птичку спугнули, но тут же началась заново — точно такая же.

Тут я понял, откуда идет звук.

Третьяк возился у поленницы, куда я отправил его колоть и перетаскивать дрова. Сейчас он устанавливал очередной чурбан для расколки. Во время замаха трель снова прервалась — Третьяк расколол полено, после чего продолжил напевать птичью песню своим глиняным нутром.

— Третьяк, — позвал я.

Он умолк и повернулся ко мне.

— Да, Георгий Владимирович?

— Ты чего эт?

— Красиво, — объяснил он. — Утром прилетела птаха. Села на ветку под окном, где я стоял. Пела вот так. Мне понравилось.

Я поднял брови и хмыкнул. Удивляла не только тонкая душевная организация голема, но и его способность воспроизводить звуки.

Ратибор подошел ближе, разглядывая Третьяка с новым интересом.

— А что еще напеть можешь, глинушко?

Третьяк подумал и выдал стук вагонных колес. Деревенские заозирались, ожидая увидеть в замковом дворе поезд — настолько звук был реалистичный.

Это была не имитация типа «тудух-тудух», а именно тот самый дробный перестук с металлическим лязгом, приглушенный деревянной обшивкой вагонов. Закрой глаза — и не различишь, на улице ты или в купе.

Третьяк, польщенный всеобщим вниманием, разошелся. Повторил паровозный гудок, скрип подъемного моста, а напоследок — голос Ефима: «Ваше благородие, у меня к вам семь срочных вопросов».

Ефим выронил книгу расходов. Крестным знамением в этом мире не пользовались, так что он просто хлопнул себя по бедру и выругался.

Я же не шевелился и задумчиво смотрел на Третьяка.

— Вот это да! — воскликнул Ратибор. — Третьяк, а если я тебе свои стихи дам — песню сложишь? Да под баян!

— Я не умею, — ответил Третьяк.

— Так ты ж только что аки соловей…

— Я только повторял. Своего у меня нет. — Третьяк умолк, выдавая мыслительный процесс сиреневыми всполохами в щелочках глазниц. — Я запоминаю звуки. Потом могу их сделать снова. Вот.

— А много запоминаешь?

— Всё, — беззаботно сказал Третьяк.

Во дворе продолжался удивленный галдеж.

А я стоял, окаменевший от возникшей идеи, и смотрел на Третьяка новым взглядом. Он много недель был в нашем отряде, в пустыне и в подземельях. Был рядом всегда.