Книга Мертвые куклы, страница 131 – Оливия Нортвуд

Может быть, сегодня вечером он не вернется домой, как и завтра, и уже никогда. Он понимал, что они легко могут переступить черту. Им ничего не стоило бить его, угрожать ножом. Нужен кто-то посмелее, кто первым решится сделать то, о чем все остальные только думали, но боялись признаваться. Что он почувствует, умирая? Что почувствует отец, когда к нему на порог заявятся полицейские и сообщат, что они обнаружили тело его сына? Он знал, что отец любил его, пусть тот никогда этого не показывал и большую часть времени вел себя, как мудак, но он любил. Отец не бросил его, не отправил жить к матери, которая отказалась от него, как от ненужной вещи, пытался заботиться, как умел, и, хотя, у него хреново получалось, парень знал, что отец будет разбит его смертью. По крайней мере из-за своего самолюбия: некому будет наследовать его убитый в хлам дом на отшибе цивилизации и нести фамилию.

С возрастом его характер стал отвратительным, но когда отец рассказывал ему о деде, у парня волосы на затылке шевелились. Воспитанный в таких условиях человек, который к тому же служил во Вьетнаме, не может быть добрым, хорошим, ласковым. Ему вообще не следовало жениться и заводить детей. Но его отец, в отличие от деда, хотя бы временами старался подавить свою жестокую натуру и быть нормальным. Ребенком он этого не понимал, но теперь многое встало на места. Это не отменяло того, что сам он отца ненавидел. Тот никогда его не защищал, игнорировал жалобы. Когда парень приходил домой избитым, в крови, в разорванных вещах, вместо утешения получал сверху за то, что вел себя как гребаная девчонка, как тряпка и не защищался. В какой-то момент он понял, что его слезы и нытье ничего не изменят, и перестал жаловаться. Обоих это вполне устраивало, его смирение не нарушало хрупкого равновесия их вынужденного сосуществования в последние годы.

В голове мелькнула мысль: «что если позвонить отцу на работу со школьного телефона? Рассказать ему обо всем, попросить помощи, сказать, что ему, похоже, грозит настоящая опасность». Нет. Глупости. Он и слушать не станет.

Обычно он старался ходить домой безлюдными дорогами, через лес, исследовать подворотни. Ему нравилась изнанка города: никакого наносного дружелюбия, доброго соседства и имиджа благополучного маленького городка. Только изнанка показывала, что на самом деле город медленно умирал. Заведения закрывались, всюду стоял недострой, молодые люди уезжали, стоило появиться возможности, на улицах редко можно было встретить детей, а все улыбки сквозили фальшью, говоря лишь о том, что людям глубоко наплевать на тебя, как и на то, что происходит в твоей жизни, почему, скажем, щуплый подросток идет домой с разбитым носом и в расклеившихся кедах.

Вопреки устоявшейся привычке, сегодня он выбрал самую людную улицу, чтобы добраться домой. Он знал, что если сунется к школьным автобусам, там его сразу найдут, поэтому пошел пешком.

Проходя мимо кафе, где вчера на заднем дворе он почти надругался над девушкой, которую боготворил больше, чем ненавидел, он улыбнулся и сунул руку в карман затертых джинсов, где лежали ее кружевные трусики. Этот сувенир он планировал оставить себе навсегда.

Они нагнали его возле кинотеатра. У Патрика уже была машина – развалюха, которую он любил больше, чем Голди. Он был очень горд, когда родители на шестнадцатый день рождения подарили ему авто, и уже больше двух лет рассекал на нем по городу с видом, будто весь мир принадлежал ему. Старый седан «Форд» преградил ему путь возле подворотни, где его уже избивали, – в Монро не было подворотен не запятнанных его кровью. Машина, за рулем которой сидел Уайт, остановилась, из нее вышли Курт и Ларри. Они взяли его под руки и потащили к заднему сиденью.