Книга Мертвые куклы, страница 34 – Оливия Нортвуд

— Поговори еще, щенок! – проорал мужчина, встав с дивана и нависнув над ним. – Я воевал за эту страну и чуть не погиб! Не моя вина, что властям на это насрать.

Разговоры отца о войне мальчик ненавидел больше всего. Иногда он ограничивался только словами: «Я готов был погибнуть за эту страну», но изредка, когда был в особом расположении, он рассказывал истории. Истории об изнасилованных женщинах со вспоротыми животами, об освежеванных мужчинах, с которых он лично снимал кожу лоскутами. Он говорил, как много повсюду было отрезанных голов и частей тел. Говорил, что это была месть вьетнамцам за то, что те делали с американскими солдатами, поймав небольшую группу в ловушку, но люди из этих рассказов часто являлись ему в кошмарах. Он пытался объяснить им, что не виноват в преступлениях отца, но те не слушали и рвали его на части. Раз за разом. В какой-то момент все зашло так далеко, что он обмочился во сне. Отец, конечно, это заметил и выпорол мальчишку ремнем. Это было еще до ухода матери, и с тех пор он мочился в кровать почти каждую ночь.

Мальчик затравленно и в то же время с вызовом смотрел на отца снизу вверх, ожидая новых ударов или хлестких слов.

— Иди к себе, живо. Никакой еды. И чтобы я тебя сегодня не видел. Выродок, весь в свою шлюху-мамашу. – С шумным выдохом мужчина опустился на диван и снова взял в руки пульт от телевизора.

Для отца он был красной тряпкой из-за невероятного сходства с матерью. Ее темные волнистые волосы, близко посаженные голубые глаза, упрямо поджатые, бесцветные губы. Когда ему казалось, что воспоминания о матери поблекли, он с легкой паникой смотрел в зеркало: его лицо, как и прежде, бережно хранило ее черты.

Есть хотелось нестерпимо, но мальчишка поднялся в свою спальню, разделся, аккуратно повесил одежду на стул и взял с кровати полотенце. Его ноги оставляли мокрые следы на деревянном полу, пока он шел в ванную. Он снял носки и положил их в корзину для грязного белья. Уборкой в доме он занимался сам и, чтобы облегчить себе работу, поддерживал порядок, как мог. Не в пример отцу, который разбрасывал по гостиной носки, оставлял волосы в раковине после бритья и ни разу не брал в руки пылесос.

Легкий холодок начинал закрадываться под ребра каждый раз, когда мальчик давал волю мыслям, спускал себя с короткой стальной цепи и позволял забираться в дебри собственного сознания.

Он с грустью думал о матери – нет, отец не говорил о ней ничего, кроме оскорблений уже очень давно, а сам он, казалось, целую вечность не слышал ее голос. Но петляющий путь воспоминаний, странные и неожиданные проблески, подогретые отцовским пренебрежением и жестокостью, всегда приводил его к ней. Сегодняшний вечер по непонятным причинам вернул его в те дни, когда он был ребенком – шестилетним мальчишкой, которому уже дважды приходилось прикладывать лед к синякам на мамином лице. А мама – такая близкая, безумно красивая и подавленная – обнимала его и говорила, что все у них будет хорошо. У них. Так она говорила. Но бросила его.

Он бы простил маму. Безусловно простил, если бы она вдруг решила вернуться за ним.

В такие дни они обычно поднимались на чердак и запирались там, дожидаясь, пока отец остынет. Мама доставала из коробки кукол-марионеток, которыми можно было управлять с помощью веревочек, пришитых к их конечностям, и разыгрывала представления. Куклы выглядели потрепанными, их наряды и тела рассыпались на части, но ему все равно нравились эти спектакли. «Джуди и Панч» был его любимым. Интересно, она забрала их с собой? Почему ему не пришло в голову проверить раньше?