Книга Мертвые куклы, страница 32 – Оливия Нортвуд

— Мама… – прошептал он, не слыша собственного голоса из-за отчаянного и громкого стука сердца. – Мама! – увидев на заднем сиденье дорожную сумку, выкрикнул он, не заботясь о том, что может разбудить отца, а затем спустился по лестнице и вышел на улицу в чем был. Солнце грело, но воздух по утрам уже стал по-осеннему промозглым. Ветер окатил его холодом, разгоряченная после сна кожа покрылась мурашками, дыхание перехватило, в темных волосах, отросших за лето, запуталось несколько сухих желтых листьев.

Мать увидела его в отражении бокового зеркала, но не остановилась. Она резко крутанула руль, выезжая с подъездной дорожки, и так сильно вжала педаль газа в пол, что колодки оглушительно скрипнули, а из-под колес поднялся столб пыли.

— Мама! – нерешительно спустившись с крыльца, закричал он и бросился бежать.

Он мало что помнил о периоде после ее побега. Только, как бежал и бежал, не обращая внимания на острые камни, ранившие его ступни, на жгучую боль в окаменевших мышцах. Помнил, как глотал пыль, поднятую колесами машины, как от нее слезились глаза. Как он кричал «Мама!», в надежде, что она его услышит и остановится.

Отец нашел его лежащим на обочине дороги ближе к вечеру, когда проспался и обнаружил, что ни сына, ни жены, ни ее машины нет. Их дом стоял в уединенном месте, ближайшие соседи были в четырех милях, поэтому никто его не заметил.

— Ты в своем уме? – отец тогда поднял его на ноги, как тряпичную куклу, встряхнул и заставил смотреть в глаза. – Какого хрена ты здесь делаешь, и где твоя мамаша?

Поступок мужчины, бросившего семью, – вариант общепринятой нормы, но стоит женщине поступить так – ее назовут кукушкой, шлюхой, ветреной особой и станут без устали судачить, перемывать кости, смакуя каждую деталь, говоря: «Я с самого начала была уверена, что этим все закончится. Я помню ее со времен старшей школы, и не сказать, что она отличалась постоянством. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?». За последние три месяца, с тех пор, как мама ушла и об этом стало известно в школе, он не раз слышал нечто подобное от кого-то из школьных учителей, знавших его мать в юности. Мисс Маккензи, учительница алгебры, ходила в старшую школу с его матерью и явно ее недолюбливала. Он знал, что она не должна была говорить о ней гадости, но иногда чувствовал ее взгляд на себе, пока она говорила с кем-то из своих коллег, а потом он тайком подслушивал их и по обрывкам фраз все понимал. Мама постоянно меняла парней, у нее была неважная репутация. А затем в свои восемнадцать связалась с сорокалетним ветераном Вьетнамской войны, его отцом, и, чудом закончив школу на седьмом месяце беременности, родила его. Беременные старшеклассницы – не такая уж редкость, но подобные разговоры о матери всегда, сколько он помнил, расстраивали его. А теперь, когда она ушла, боль сделалась нестерпимой. Потому что мисс Маккензи и все остальные были правы. Его мать была настоящей шлюхой и кукушкой.

Мальчишка вернулся домой, когда на улице стало смеркаться. Школьный автобус довез его до развилки, и еще целую милю пришлось идти по грунтовой дороге. В последнее время учился он неважно и часто задерживался, посещая дополнительные занятия и факультативы по настоянию учителей. К тому же, Рождество было уже не за горами, и он, несмотря на то, что не получил никакую роль в спектакле, подсматривал за репетициями театрального кружка, а после, садясь в автобус, с грустью и злобой наблюдал, как остальных ребят родители встречали на парковке. Они садились в теплые новенькие машины с блестящими капотами и ехали домой, весело пересказывая маме или папе, как прошел день и репетиция. Больше остальных его привлекала девочка, дочь священника, она играла роль Девы Марии и, чтобы хоть секунду побыть рядом с ней, он был готов сыграть и овечку, и Вифлеемскую звезду. Но ему не досталась даже роль тюка сена, в окружении которого с кукольным младенцем на руках сидела она.