Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 132 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

Определение должно включать меня сразу, вбрасывать в тему. Должно рождаться желание это сделать. Поэтому это трудная наука – дать определение, про что твоя вещь.

У меня возникла версия, которая потом немножко опровергла саму себя. Начался странный длинный монолог про язык и секс. И подумал: о, интересно – Лена делает композицию про безъязыкость человеческой жизни. Про то, что для страстей, мучений точно так же нет слов, как нет их для разговоров о сексе. Потом это ощущение почему-то ушло. Была ли эта тема? Можно про нее сделать композицию? Был ли это упущенный шанс?

Если делать композицию про это, то нужно подумать об исполнительской концепции. Если, допустим, мы принимаем решение, что делаем композицию про безъязыкость, косноязычие в выражении своей души, тогда сразу возникает вопрос актерской методологии. Сейчас был задан хороший темп, потому что мы знаем тексты. Но ведь вещи, о которых идет речь, довольно трудно обговаривать. Человек выговаривает, и понимает, что это неточно, неправильно он сказал, а нет других слов. На этом можно строить актерскую систему, роль можно строить на том, что все, что я говорю, – оно так да не так, и хоть ты тресни, все равно нет слов. И тогда я понимаю, почему такой длинный кусок про отсутствие языка о сексе.

Но, опять же, Лена, в композиции здесь есть недовыраженность, да?

Шалкина: Угу.

Угаров: Середина на половину. Ни туда ни сюда.

Может быть история, которую я рассказал? Может! Мы договорились поговорить на запретную тему. Вопрос: а есть ли у нас язык, чтоб про это говорить? Да, я готов рассказать любые интимные истории – позорные, страшные, тайные. Но есть ли у меня язык для рассказа? И я начну – и я заткнусь, потому что пойму, что не то, не так. Интонация… Мне вдруг стыдно станет. А стыдно мне станет почему? Не потому, что я откровенен, а потому что не то слово: раз – не то слово, два – не то слово, и все, и лексически обрушится это все! И уйду я из зоны откровенности.

Если тема – безъязыкость, тогда запретная тема не будет желтой темой. Нас легко в этом обвинить: «А, ну понятно! Сейчас будет куннилингус, трали-вали, этот обоссался, этот – тоже».

Как уйти от желтизны? Через тему, через драму. Можно вот так: через драму лексическую. «Я хочу быть свободным, я не хочу иметь тайн, а кто мне это даст? Мне язык мой не даст. Не кто-то, не люди, мой же язык не даст мне это сделать». Тема? Тема. Для современного интеллигентного человека. Да и не только интеллигентного. Интеллигенты хотя бы понимают, что языка-то нет. А остальные… Вот «Жизнь удалась», они же не рефлексируют, что языка нет, для них языка – полно: «блядь», «ну», «давай», «пошли», «ага», «хорошо» – все, хватает!

Жиряков: «Дебил».

Угаров: «Дебил» же – чудесно, я так полюбил! Можно ласково говорить.

Меня смутила система «вопрос – ответ». Потому что сразу возникает вопрос мотивации. Почему люди выходят и вдруг откровенничают?

Есть два пути. Либо отвечать на этот вопрос, а для этого строить дополнительную конструкцию – будь то место действия особенное или какая-то иная обусловленность. Либо вообще не заниматься этой проблемой – ну говорят и говорят.

Второе – объем. Большое количество кусков, все куски очень, очень длинные. Вполне можно было внутри текстов сокращать. Либо другой вариант – дробить композицию. Дробление облегчает восприятие.