Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 235 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

— Значит, работа на заказ заставила тебя отойти от своих литературных приемов. А что ты сейчас делаешь?

— Сейчас у меня на треть написанная рукопись – такая попытка социального романа. Моралистического. Мне в современном искусстве не хватает морализма. Десять лет назад я бы захохотал страшным смехом над этой фразой, а теперь… пьесы мои мне не нравятся, в них много выпендрежа. Без выпендрежа – трудно. А в стилистике писать – легко. Она сама тебя несет, иронический тон – и ты скользишь по сюжету, как на лыжах. Просто писать не получается, ухожу в приемы. Из-за этого крупная остановка.

— Но как-то ведь надо зарабатывать. Говорят, это пишется ради денег, это – ради славы, а это – ради собственного удовольствия. А как у тебя?

— Интересно, что «для славы» и «для собственного удовольствия» – совпадает, это как бы одна линия. Вторая линия – для денег, но, как правило, для денег и для интереса у меня совпадает. Если вообще нет интереса – я не берусь. Хотя были предложения переписывать чужой сценарий (есть такая голливудская манера «утеплить сценарий»). Для денег написал детективный роман, но там был свой интерес, потому что я никогда не писал романы в пятьсот страниц и не брался за детективы. Это была моя первая большая форма, я сам себя проверял: справлюсь ли с ней? с детективным сюжетом? Справился, но Александрой Марининой себя не почувствовал. Мне раньше казалось, что детективщик – это шахматное мышление, мне непосильное. Считаю, справился, но второй раз за такое не возьмусь: знаю, что научился. Остальное тоже не было голым желанием зашибить деньгу. Сериал «Петербургские тайны» также был новым для меня жанром. Новые герои, стилизация, прошлый век. Я не относился к этому как к «телевизионной халтуре». Халтурой вообще никогда не занимался, утренников и «елок» не сочинял. А что пишется для себя либо совсем не дает денег, либо очень маленькие. Но потом, как ни смешно, выяснилось, что больше всего я заработал тем, что писал для себя, для души. Только ждать нужно очень долго. Моя первая пьеса «Голуби» переведена на разные языки, поставлена в Германии и еще где-то. Следующие пьесы: «Правописание по Гроту», «Русскiй Инвалидъ» и «Зеленые щеки апреля» тоже переведены и идут в Германии. От российских театров денег нет или совсем смешные.

— Я знаю, что «Зеленые щеки…» принял к постановке Олег Ефремов и уже начались репетиции. Это твоя первая встреча как автора с академическим театром. Добавляет ли работа с МХАТом что-то новое к твоему театральному опыту?

— Конечно. Я сначала с предубеждением отнесся к этой истории. Никогда не работая с режиссерами этого поколения, я примерно представлял себе их мышление, их художественный и эстетический уровень. Здесь я впал в грех априорного мышления. Кто-то из философов предупреждал, что русский человек грешит априорным мышлением, вроде «я эту книгу не читал, но мнение свое имею». На первую встречу в Художественный я шел, говоря себе: испортят пьесу; вот все, что я буду иметь с этой истории… Через пятнадцать минут разговора я уже думал иначе. У Олега Николаевича харизма. Это отмечают все, кто с ним работал. Чем больше мы общаемся, тем больше убеждаюсь, что эстетические взгляды у меня с ним совпадают. Мы обсуждаем принципы театра. Что интересно в театре? Прежде всего, человеческая история. Сопереживание. Если этого нет и нет значительных актерских работ, теряет интерес даже изощренная режиссура. Под всем этим я подписываюсь полностью! Избыточная режиссура задавила в современном театре и актера, и зрителя. Олег Николаевич говорил, что Станиславский свою систему придумал в борьбе с избыточной режиссурой. Я никогда про это не думал. Мне так интересно с Ефремовым, что даже не важно сейчас, какой получится спектакль. Может, это я себя настраиваю, ведь всегда есть возможность неудачи того, что спектакль вообще не выйдет.