Онлайн книга «Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью»
|
— Ты говорил, что в современном искусстве не хватает морализма. Не кажется ли тебе, что морализм в России закончился с Горьким? — По-моему, морализм никогда не может кончиться. Для всех самое интересное – история. Не внутренний мир автора или способ рассказа – это отошло на второй план. Люди – независимо от уровня образованности – реагируют на историю. Но им мало истории в чистом виде, они хотят еще и оценки ситуации. Я это особенно понимаю по своей работе на телевизионном цикле «Моя семья». У него, между прочим, очень высокий рейтинг, и, естественно, все пишут. В редакцию приходят по четыреста писем в день. Я читаю не все, писем сорок (те, что отбирают мои помощницы). У меня чувство, что меня словно подключили к интернету. Не к компьютерному выпендрежу, а к интернету народной жизни. Понимаю, что это не самая нормальная жизнь, потому что нормальные, счастливые люди не пишут. Пишут люди со сдвигом, униженные и оскорбленные, и открывается такая картина! Когда это читаешь, наступает депрессия, потому что помочь не можешь, сделать ничего нельзя. Интересно, что люди сами понимают: никто не виноват. Потому что когда пишут, что виноваты коммунисты или демократы – есть куда направить ненависть. Для меня открылся такой мощный информационный банк, после которого сочинять невозможно. Там подлинные переживания. Они написаны не на компьютере – человек пишет рукой, и такая энергия идет от руки! Видишь, где он волнуется, бросил писать, что-то зачеркнул, плачет. И все просят совета: напишите мне хоть что-то. Я читаю и понимаю, что моей жизни не хватит ответить на вопросы, которые там поставлены. «Почему первый муж меня бросил, второй умер, а сын сидит в тюрьме?» – спрашивает одна старушка. Как ответить? Я впал в депрессию, а потом подумал: кто вообще сказал, что у человека всегда должно быть равновесие в душе? Кто сказал, что депрессия – это плохо? Американские психоаналитики, чтобы им было чем заняться? В прошлом веке же не было депрессии. Это называлось муки совести, скука… — У англичан это называлось сплин, у нас – «русская тоска»… — Кто сказал, что тоска – это плохо? Тут я успокоился. Зачем глушить себя лекарствами? Но писать прозу после этого я в данный момент не могу. Остановился с начатым романом. Дальше у меня очень интересный замысел, никто про это никогда не писал. Называется условно «Маленькая русская повесть». Это – про околорелигиозное сознание русского человека. Язык не могу найти. Все, что пишу, уничтожаю, потому что вранье. Полное вранье, опять тупик. — Я все-таки не поняла, что же такое моралистический роман? Это облеченная в художественную форму проповедь, как надо и не надо жить? Как отличать друга от врага? — Нет. Это слишком высокий пилотаж: объяснять, как жить. Не знаю, кто за это возьмется. Моралистический на нижнем уровне: уровне сочувствия. На уровне не-оставления человека в одиночестве. Чтобы ты мог отождествить себя с героем и понять, что не одинок в своей беде. — Герой твоей пьесы «Русскiй Инвалидъ» – литератор, выпавший по собственной воле из жизни, все время повторяет: «Только никаких сюжетов! Не надо попадать в сюжет!» Я читаю это как протест против традиционного понимания сюжета. Я права? — Я вообще не понимаю сюжета в драме. Вот сейчас я думаю над письмом одной женщины из Сибири. Сюжет совершенно для классической драмы. Девушка вышла замуж за молодого человека, он уехал воевать в Чечню, пришла похоронка. Она вышла замуж второй раз, родила ребенка. Проходит время, и ее первый муж возвращается. Оказывается, произошла ошибка. Как у Аристотеля: героиня совершила поступок по незнанию. И теперь она спрашивает, что ей делать?! Потрясающая история, а я не могу написать по ней пьесу. Все скажут: сошел с ума. Все-таки в драме должна быть другая жизнь, должна быть отражена не наша реальность, а какая-то иная жизнь, внутренняя, а не внешняя. |