Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 237 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

— Совсем недавно, лет десять – пятнадцать тому назад, у нас уже был политический театр: «Смотрите, кто пришел», «Говори!», «Диктатура совести»…

— Но это давно! Уже целое поколение выросло, считающее, что театр – это когда лазерные лучи, и актриса в красивом платье с голой грудью и микрофоном у щеки. Словом, нечто для отдыха, исключительно приятное. Надо понять, что театр – не для отдыха. Во всяком случае, не только для отдыха. Или смотрите эстрадное шоу, цирк, я не знаю что. В общем, я осуждаю буржуазный театр, точнее, осуждаю театр за буржуазность. Никогда не думал, что буду стоять на такой позиции. Десять лет назад я захохотал бы, если б знал.

— Не классовая ли это ненависть драматурга к глупому театру, который его не понимает?

— Не ненависть, а легкое презрение, нормальное отношение к обывателям.

— Я переменила свое отношение к «буржуазному театру» после того, как посмотрела хороший бродвейский Угаровзикл. Это мощное по воздействию зрелище с гуманистическим началом, «упакованное» в совершенную форму. Пока нам до него далеко, но русский психологический театр мы теряем. В нашем театре героем мог стать и маленький человек. В американском театре Акакий Акакиевич не может стать героем.

— Ты говоришь о коммерческом театре, я чувствую, мы понимаем его по-разному. Возьмем, к примеру, спектакль Камы Гинкаса с Олегом Табаковым в главной роли – «Русская народная почта». Его герой – одинокий маленький человек, постаревший Ванька Жуков, пишущий сам себе письма. Гинкас, как коммерческий режиссер (считающийся, однако, авангардистом), работает своими обычными средствами с совершенно новой формой. Автор – молодой драматург Олег Богаев – вложил в пьесу свою боль. И что получилось? Финал, в котором несчастный старик получает письмо от Смерти: «Вот тебе, Ваня, мой подарок – живи вечно» – отрезается. Богаев пишет по законам Аристотеля и достигает катарсиса. Но буржуазному театру катарсис не нужен, он его изымает. Коммерческое искусство – это не ругательство, это прежде всего тема. Пьесы Олега Богаева и Оли Мухиной – на мой взгляд, коммерческая драма. Правда, у нас к этому разряду относят не их, а совсем других авторов.

— Какой же это коммерческий театр, если многим не понравилось? Например, Марку Розовскому, бывшему руководителю Студенческого театра МГУ, авангардисту по форме и оппозиционеру по содержанию.

— Это нормально. Обычная жизненная драма: переход из одного состояния в другое. Предостережение нам, с нами такое тоже может произойти… Должен признаться, я больше не люблю театр как искусство. Мне в нем скучно. Никогда не было скучно, а теперь – скучно. Если три минуты подряд не скучно, это уже хороший спектакль! Не интересны мне сегодня высокий профессионализм, изощренность.

— Что такое изощренность в драматургии? Совершенство языка? Необычная структура пьесы?

— Это – свободное владение… как бы преодоление границ в профессии. Это все: и сюжет, и язык, и иррациональное начало, странности.

— Есть ли в мировой литературе автор, к чьей свободе ты хочешь приблизиться?

— Не знаю. Всю жизнь обожал Набокова, но последние два года не могу его читать. Он просто злит меня своей изощренностью, сразу видно, что гений. Наверно, со мной произошла переоценка ценностей, и эти новые ценности я еще выразить не могу. Я повзрослел – сорок три года все-таки. Начинал писать в тридцать три. Тогда было важно заявить о себе, что есть, мол, такой завлит провинциальный. Доказать людям, которые не верили, что я талантлив. Считаю, уже доказал. Теперь задачи другие, сформулировать их труднее я пока не могу. Что кому доказывать? И способ достижения этих задач я тоже не могу найти. Вот недавно я ездил на премьеру своей пьесы «Газета «Русскiй Инвалидъ» в Киров, в свой родной ТЮЗ, и вернулся прибитый. Почему? Спектакль получился хороший, я думал, будет хуже. Но я вернулся очень нервный, потому что понял: жизненный круг замкнулся. То, чего я долго добивался (объяснить, что я – кто-то), сделано. Когда отпадает задача, возникает пустота, депрессия. Теперешние задачи не могу сформулировать, очень уж они грандиозные, пафосные – больше, чем в молодости. Нормальный «кризис среднего возраста». Он у всех звучит одинаково: неужели это все, что мне обещали? У меня про это сейчас начаты две пьесы. Про человека в кризисе, когда идет разочарование и ясно, что не так много времени осталось.