Книга Метамышление. Как нейронауки помогают нам понять себя, страница 92 – Стивен М. Флеминг

Как следует из того факта, что в экспериментах Газзаниги роль интерпретатора играет левое (а не правое) полушарие, еще одно мощное влияние на метанарративы оказывает язык. С самого раннего возраста дети начинают разговаривать сами с собой, сначала вслух, а затем мысленно. Язык – произносим ли мы слова вслух или про себя – дает нам богатый набор мыслительных инструментов, позволяющих выстраивать рекурсивные убеждения (например: «Я думаю, что заболеваю, но, может быть, это из-за стресса на работе»). Рекурсивный аспект языка усиливает наше метапознание, позволяя на лету создавать совершенно новые мысли о самих себе^[234].

Но у такой конфигурации есть и проблема. Может получиться, что наши представления о том, что мы делаем (наши метанарративы), начнут медленно отдаляться от того, что мы делаем в действительности (наше поведение). Даже не будучи пациентом с расщепленным мозгом, я могу выстроить нарратив о моей жизни, который будет ненавязчиво расходиться с реальностью. Допустим, я просыпаюсь рано утром, чтобы писать книгу, отправляюсь в лабораторию для проведения революционного эксперимента, затем возвращаюсь домой, где играю с сыном и ужинаю с женой, а на выходных отправляюсь на долгую морскую прогулку под парусом. Привлекательный нарратив. Но реальность такова, что я иногда недосыпаю, провожу бóльшую часть дня, отвечая на письма, вечером становлюсь раздражительным из-за отсутствия прогресса на всех фронтах, а выходные трачу на работу над книгой. И так далее.

Другая сторона той же проблемы заключается в том, что нарративы, даже если частично и основаны на иллюзиях, должны быть в достаточной мере правдоподобными, чтобы придать нашей жизни смысл. Когда метанарратив слишком отдаляется от реальности, становится сложно его придерживаться. Если мой нарратив гласит, что я – яхтсмен олимпийского уровня, мне придется выстраивать обширную систему (ложных) убеждений, объясняющую, почему меня не взяли в сборную (возможно, еще не заметили) или почему я не выигрываю гонки в местном клубе (вероятно, всегда выбираю медленную яхту). Это уже напоминает бредовое расстройство, характерное для шизофрении. Но пока наши нарративы в целом соответствуют фактам, они являются полезным символическим выражением наших устремлений, надежд и мечтаний^[235].

Высокоуровневый нарратив, повествующий о том, что и почему мы делаем, может даже стать основой для понятий автономии и ответственности. Философ Гарри Франкфурт предполагал наличие у человека как минимум двух уровней желаний. Самоосознание наших предпочтений – это желание второго, высшего, порядка, которое либо соответствует, либо противоречит нашим желаниям первого порядка, аналогично понятию уверенности в контексте принятия ценностных решений, с которым мы сталкивались в седьмой главе. Франкфурт утверждал, что, когда наши желания второго и первого порядка совпадают, мы обретаем автономию и свободу воли. В качестве примера он привел наркозависимого человека, который хочет бросить наркотики. Он хочет не хотетьпринимать наркотики, поэтому его желание второго порядка (бросить) противоречит его желанию первого порядка (желание дозы). Интуитивно мы сочувствуем такому человеку, полагая, что он борется с самим собой, и, возможно, думаем, что он совершает выбор в пользу наркотиков не по своей воле, в отличие от какого-нибудь другого человека, который с энтузиазмом относится к собственной зависимости^[236].