Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 80 – Жорж Дюби

Можно ли назвать Гвиберта пессимистом? То, что мы знаем о поведении короля Филиппа, не противоречит тому, что мы узнаем о поведении французских мелких сеньоров. Не противоречит этому и поведение многоженца Фулька Решена, графа Анжу. В 1060 г. его дядя Жоффруа Мартелл выдал за него дочь одного из своих людей. После того как она умерла, Фульк стал зятем владельца замка Бурбон. Ссылаясь на родственную связь с супругой, он разорвал и этот брак, женившись затем на Оренгарде Шателлайонской. В 1081 г. он развелся и с ней, заключив бывшую жену в монастыре Бомон-ле-Тур. Желая скрепить мир с Вильгельмом Завоевателем, Фульк пообещал ему, что женится на одной из его дочерей, но потом передумал исполнять обещание. Этим он привлек внимание легатов: desponsatio пришлось разрывать в соответствии с необходимыми процедурами – в монастыре Сент-Обан в Анже составили охватывающее семь поколений родословие, подтвердившее, что невеста приходилась родственницей жениху^[168]. Существование аналогичных родословий указывает на то, что с дочерью графа Бриеннского он развелся по той же причине – в этот раз, правда, уже после свадьбы^[169]. Около 1090 г. он начал переговоры с Робертом Куртгёзом по поводу Бертрады де Монфор. Как мы уже знаем, Бертрада его покинула. По словам ряда хронистов, она решилась на этот шаг, так как не хотела, чтобы ее, как всех предыдущих жен, «прогнали, словно шлюху». Как я уже говорил, Фульк зашел слишком далеко^[170]. Подобное поведение, однако, можно заметить повсюду. Так, король Англии Генрих I ни за что не хотел, чтобы его племянник Вильгельм Клитон женился на дочери графа Анжу. Генрих добился того, что папа аннулировал брак, хотя обручение уже состоялось: как пишет Ордерик Виталий, король преуспел «благодаря молитвам, а также огромному количеству золота, серебра и других драгоценностей»^[171]. Коррупция и насилие, запрет инцеста, используемый, чтобы обойти запрет на развод или чтобы избежать нежеланных союзов, – прелаты при этом ведут свою игру: то хмурятся, то не возражают. Все говорит о том, что Гвиберт не преувеличивает.

Можно, однако, подумать, что он все же несколько заблуждается, рассказывая о сексуальной жизни владельцев окрестных замков. Ангерран де Куси заслуживает в его глазах всевозможных похвал: он и благороден, и щедр, и куртуазен, и с уважением относится к священникам – но, к сожалению, он похотлив и не может удержаться от связи с женщинами. Его сын Томас держал при себе 25 «проституток» – meretrices, pellices. Справедливо ли, что Вильгельм Мальмсберийский, одержимый теми же неотвязными идеями, обвиняет герцога Аквитанского в том, что тот основал в Ньоре аббатство только для того, чтобы радостно содержать там своих любовниц? Дурные знакомства развратили и Жана Суассонского: его стали замечать в компании еретиков, иудеев и, конечно же, девиц, но больше всего ему нравилось совращать монахинь^[172]. Он бросил свою юную и прелестную жену ради старухи, которую впоследствии застал дома у иудея. За все это он понес наказание: его сразила тяжелая болезнь. Клирик, исследовавший его мочу, призвал его к воздержанию: врачи, принадлежавшие к духовному сословию и убежденные, что пороки души, и в первую очередь похоть, прямо влияют на телесные гуморы, лучше кого бы то ни было помогали доносить до мирян увещевания прелатов. Граф послушался совета, но однажды во время пасхальной заутрени, когда его капеллан рассказывал о чуде Воскресения, он усмехнулся и произнес: «Это все выдумки и ерунда». Капеллан тогда спросил: «Зачем ты тогда явился сюда?» – «Ради этих прекрасных девушек, что пришли сюда провести со мной ночь»^[173]. Их разговор позволяет задуматься о неверии или скорее о масштабах влияния ересей – не таких, возможно, скромных, как принято думать. Находясь на смертном одре и услышав, что священник призывает его покаяться в самом тяжелом его грехе – невоздержанности с женщинами, – этот закоренелый грешник принялся тому возражать: «От людей, что мудрее тебя, я узнал, что женщины должны быть общими, поэтому нельзя сказать, что я грешил». Гвиберт вкладывает графу в уста те же слова, что столетием ранее приписывали орлеанским еретикам. Гвиберт рисует образ ужасающего его мира самыми темными красками – но действительно ли он устанавливает прямую связь между ересью и развращенностью? Не считал ли он, что горстка совершенных, живя в аскетической строгости и тем самым как бы искупая грехи всех остальных, позволяет им свободно отдаваться всем своим страстям? Как мне представляется, аббат Ножана, описывая, как женщины переходят из одного ланского рыцарского дома в другой, как эти рыцари с ними обращались, не акцентирует на этом внимание. В какой мере это описание является плодом его воображения? Как я уже говорил, сфера страсти историку недоступна.