Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 230 – Николь Фиорина

Я не стала поднимать голову.

Совсем рядом раздались шаги.

На плечо мое опустилась рука.

— Фэллон, ты что здесь делаешь?

Голос принадлежал не Джулиану – и мне было плевать, чей он и что его обладатель со мной сделает. Кто тут кружит надо мной? Кто наклоняется? Я смотрела туда, где когда-то находилась стена, а теперь была выцветшая джинса.

— Давай-ка я тебя домой отвезу.

— А где он? Дом? – прошептала я, узнав голос Джоны.

Повисла тишина – полная боли бездна в воздухе. Я свернулась в тугой клубок на твердом полу. Джона погладил мою руку, и я отдернула ее.

— Я хочу быть здесь, когда он вернется.

— Джулиан не вернется, – ответил он, и слова эти ударили меня, словно клинок.

Я зажмурилась, чтобы слезы в это не поверили. Сжала и сердце тоже – чтобы оно не получило эту информацию. И разум тоже сжала, чтобы все забыть.

— Он в камере. В тоннелях.

— Тогда, полагаю, мы оба заперты в этой боли. Хорошо. Он это заслуживает. – Я вовсе не имела этого в виду, но больше не могла сдерживать гнев.

Джулиан мог бы дать отпор. Хотя бы попытаться: если не ради себя, то хотя бы ради меня.

— Тогда ты рада будешь узнать, что через семь дней его отправят в Плетеного человека. Если ты в самом деле так считаешь, то пойдешь со мной – дома ты будешь в безопасности. Сегодня первый день Самайна и полная луна. Не угадаешь, что за подлость задумали плоскоземельцы. – Джона замолчал и сделал вдох. – А потом можешь попрощаться с городским чудовищем – когда придет время. Он захочет увидеться.

Чудовище. Он произнес это с таким отвращением… будто бы пытаясь меня спровоцировать.

И я прошептала:

— Все мужчины – в какой-то степени чудовища.

Я посмотрела на Джону и прищурилась:

— Раз Джулиан хочет меня видеть, ему придется выбраться из той клетки… или преследовать меня в качестве призрака. Если он не выберется, и ты увидишь его, передай: он двойная стерва. – Я опустила взгляд. – Скажи «стерва» дважды, потому что он абсолютный слабак.

Джона подождал некоторое время, но я не двигалась, и тогда он тяжело вздохнул и ударил ладонями по бедрам. А затем поднялся. Я снова уставилась в деревянную стену. Сердце наконец успокоилось: будто если Джоны не было рядом, это означало, что и Джулиан не в клетке. Он просто прячется в тенях, куда его отправил город, – может, бегает по лесу.

Неподалеку я услышала шорох доски. А затем щелк.

И шаги. Пауза. Открытая дверь. Закрытая дверь.

Минуты тикали, ветер выл сквозь треснувшую раму над кроватью, в которой мы спали всего двадцать четыре часа назад, прорывался в хижину и прямиком мне в сердце. Кто-то всхлипнул, и звук этот переплелся с приближающейся ночью… всхлипывала не я. Я перекатилась на спину, затем на бок: простыни Джулиана все еще были в беспорядке. Он оставил их как есть. Оконная рама закачалась, стекло ныло.

Снова раздался крик: я поднялась на ноги и осторожно сделала немного шагов. Сейчас Самайн – единственное время в году, когда разделяющая миры вуаль особенно тонка. Коленями я ударилась о матрас и проползла по кровати, выглянув в окно. Я думала, что увижу не только деревья в лесу… но увы. Разве что ветер колебал ветви, сгибал кончики. Я схватилась за раму и почувствовала холод. Отдернула руку. Нервы ожили.

Кто-то снова закричал.

Под окном белел комок шерсти.