Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 238 – Николь Фиорина

Половина меня наполнена ненавистью к отцу. Я едва могу смотреть на него, но и уйти не могу, ведь я пытался. Другой моей половины нет. Там нет ничего. И я могу лишь проводить бессонные ночи на ее могиле – там, где остался от нее лишь пепел. От заката до рассвета я не сплю и говорю с луной, словно безумец. А днем я становлюсь тем чудовищем, которое породила ее смерть.

Моя любовь к ней безвозмездна, и я буду держаться за нее так долго, как только смогу, пока тьма не поглотит меня без остатка. Но я чувствую, что теряю себя. Проваливаюсь в объятья теней, в темнейшую часть земли. Ничто меня не согреет, даже солнце. Я сожалею о том, что не пытался сильнее, не сражался яростнее. О, если бы я мог повернуть время вспять и выбрать ее прежде всего остального. Если бы я мог это сделать, то увидел бы нашу любовь глазами художника, как тому и следует быть.

Отец говорит, что ее последние слова были проклятьем, и вот что я отвечу – я уже проклят. Проклят до конца своих дней, потому что должен был разорвать все цепи, лишь бы добраться до нее. Мне стоило сгореть вместе с ней. О, знать, что она погибла с верой в то, что я сдался, что выбрал другой путь… это приводит меня в ужас. И этот ужас не оставит меня в этой жизни и в следующей. Если бы она только знала, что целый мир за целую вечность не может любить сильнее, чем я любил ее за один день.

Глубоко внутри меня живет это проклятье. Я чувствую, как сплетается оно с моей тенью, с моей кровью. Оно будет жить там и перейдет от отца к сыну, в этом я уверен. И избавиться от нашего проклятья можно, выбрав любовь, но как это сделать, если любви моей больше нет? Любовь не дается, ведь это не право. Любовь – привилегия, и что же сделали мы, чтобы ее заслужить? Надеюсь лишь, что проклятье мое так же реально, как болезненно, и последует оно за каждым Грешником, чтобы никто от него не скрылся.

Они так невероятно прекрасны: любовь и смерть. В них сокрыто бессмертие. И посему от проклятья не будет излечения, существу без любви не видать его. Они не знают, что луна в моем черном небе мертва, и потому мы можем либо жить как единое целое, либо погибнуть вместе.

Они не знают, что избавление живет и внутри меня тоже.

Фэллон стояла в нескольких метрах от меня, на краю скалы, и смотрела на рассвет совсем не так, как прежде. И солнце поднималось в это утро тоже совсем иначе. Сиреневые и розовые оттенки окрасили небо и окунули в них и нас.

В Плачущей Лощине не бывает одинаковых рассветов. И закатов тоже. Но в это утро казалось, что в одном и том же небе вставало не одно солнце. Над нами – лавандовое и розовое, а под ним еще одно – живое, дышащее, кровоточащее по всему горизонту, покрывающее город алым цветом. Небо было таким громадным, таким изменчивым, что иногда сложно представить, что это не картина.

И вот она, Фэллон. Для меня она – единственный рассвет. Я стоял рядом с ней, чуть подальше, и смотрел на нее так, как она смотрела на небо. Белые волосы. Жемчужная кожа. Бледные розовые губы. Зима в ее глазах. Она была хладнокровной, но, о, боги, настоящей ночной радугой.

Над нами кружили чайки – искали объедки. Вокруг нас свистел ветер. Я смотрел на Фэллон, и горло сдавливало от страха, а сердце колотилось со скоростью миллион километров в секунду.