Книга И все «вчера», страница 138 – Джоэл Моррис

Это она. Мальчик-вертельщик – та женщина, которую я встретила на поляне в отцовском лесу. Не знаю, откуда мне это известно, но я никогда еще ни в чем не была так уверена. Я ожидала увидеть иссохшую старую каргу, но она пришла в облике юноши. Ребенка в теле мужчины, который никогда не станет мужчиной.

По его глазам – ее глазам – видно, что она знает: я поняла.

Внучка короля. Матереубийца.

Она не произносит этих слов вслух. Ей не нужно – я их чувствую. Они проникают мне в голову, наполняют череп, пока она сжимает мою руку.

Здрава будь. Ты и твой сын.

— Мой сын, – шепчу я. Или просто думаю. Ее слова становятся моими, мои – ее. Я уже не понимаю, где чьи.

Я вижу его.

— Видишь его?

Его имя готово сорваться с моих губ, на миг я забываю, как дышать. Она знает, где он? Бывает в том месте, где сгущается тьма и он лежит в черноте, в смерти?

Я пытаюсь заговорить.

— Покажи…

Я вижу его. Он свободен.

— Где? Покажи мне! Где бы он ни был, я должна к нему пойти!

В тебе.

У меня замирает сердце. Она усмехается.

Он хранит правду.

Мои чувства в тумане. Мир – этот лес – словно перевернут. Мы стоим на своде небес и смотрим вверх на землю.

— Какую правду?

Но ты знаешь.

— Нет.

Узнай правду. Узнай, кого винить.

Кого? Все вдруг становится ясным. Правда, которую я скрывала от самой себя. Ложь, в которую позволяла себе верить.

Я виню их всех – всех до единого. Дункана. Макдуфа. Толстяка-певца. Королевского коня. Банко. И даже Макбета. Виновен весь мир. Мир не знает раскаяния. Мир – ложь. Таким его сделали мужчины. Ложью было позволить Дункану плести свои молитвы. Ложью было позволить Макдуфу ткать легенду о своей жертве и триумфе. Я позволила своей жизни – жизни, вылепленной мужчинами, – порождать одну лишь ложь. Я позволила зашить себе глаза иглой, чтобы выжить.

Я знаю, говорю я себе, говорю женщине в черном, скрытой под кожей мальчика-вертельщика. Я знаю, кого винить.

Нет. Будь смела.

Ужас нестерпим. Я боюсь не ее. Я не боюсь никого, кроме себя самой.

Правда.

Она ворочается внутри. Я чувствую влагу на щеках. Прошли годы с тех пор, как я плакала. У меня перехватывает дыхание.

Я виню…

Да.

Я виню себя.

Остальное я знаю. Он здесь, во мне. Он преследует меня. Я отослала его… я не могу продолжить. Я должна это произнести?

Да.

Я отослала его… отвернулась от него из страха.

Ее глаза расширяются. Я ударила его из опасения, что они увидят меня в нем. Что они почуют мою слабость. И поэтому я отправила своего сына на смерть.

Вертельщик кивает. В ночь тумана и пламени.

Пир Дункана. Стол загорелся. Я вывела сына из зала, и когда он взбунтовался, ударила его. Браслет рассек ему щеку. Я поцеловала его золотом и увидела, как он истекает кровью. Да. Я плачу. Слезы застилают мне глаза. Я знаю.

Помоги Гламису. Сделай его тем, кем он должен был стать. Наберись смелости, чтобы узнать.

Мой муж никогда не сделает то, что необходимо. Он не способен. Я знаю: действовать должна я. Я должна довести дело до конца.

Мать и убийца. Ты станешь королевой.

Слова сковывают меня. Я чувствую их неоспоримую правду и не могу пошевелиться. Вертельщик протягивает перемазанную соком руку к ряду деревьев. Я вижу ровный строй стволов, один за другим они чахнут и умирают.

Я больше не вижу деревьев. Я вижу череду смертей, поверженных королей. Я вижу своего деда. Вижу короля Малькольма, победившего его. Вижу Дункана – мертвого, в могиле.