Книга Его дочь, страница 14 – Кьяра Маркелли

— А что Арно?

— Арно не понимает, что Эмма хитрая; хитрее, чем ее родители, вместе взятые.

— Она просто капризная.

— Слишком капризная, – говорю я, и мы смеемся.

Выключаю свет и телефон. Разговор с Эвелин меня успокоил, но спала я все равно плохо.

На следующее утро Арно присылает с курьером бутылку вина и записку: «Приходи, поговорим». Первую: потом будут и другие, но я их так и не открою. Эти «бутылки терзаний» будут лежать в коробке, покрываясь пылью. Их двенадцать. Не потому, что мы с Арно ссорились из‑за Эммы всего двенадцать раз, а потому, что на тринадцатый даже это стало нормой. Вернее, если бы Арно был здесь и прочитал мои мысли, он бы меня поправил: просто в какой‑то момент нужда в подарках отпала, сменившись изнурительными разговорами, щедро приправленными обещаниями, которые мы оба не в состоянии сдержать.

Арно опередил меня: я как раз собиралась ему позвонить. Эмма остается у него до шести, а мне очень хотелось бы провести с ним время, забыть о вчерашнем, помириться. Вечером мы с Арно снова останемся одни, приготовим ужин, откроем окно и в темноте будем пытаться угадать, из какой квартиры доносятся звуки скрипки, а потом займемся любовью.

Когда я прихожу к ним, Арно обнимает меня, а Эмма радостно прыгает вокруг.

— Мы испекли блины! – кричит она.

Я спрашиваю, какие у них планы.

— Мы едем на Кони-Айленд!

— Ты с нами? – шепчет мне в самое ухо Арно, притягивая к себе.

Я тоже крепко обнимаю его. Мы не совсем понимаем, что произошло, но чувствуем, что не хотим расставаться. Стоим, прижавшись друг к другу, молча. Эмма обхватывает наши ноги.

— Мы семья! – кричит она, и Арно отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Какой ужас! – смеется он. – Мы семья!

Я тоже смеюсь, хотя меня действительно на мгновение обуял страх, но я и под пыткой в этом не признаюсь. Мы продолжаем обниматься, а Эмма шлепает нас по ногам:

— Вы что, уснули?

Мы выходим из метро; небо затянуто тучами. Арно наматывает Эмме на шею шарф, я надеваю ей шапку. А она, пустившись вприпрыжку, снимает то и другое:

— Тебе холодно, ты и надевай!

Я улыбаюсь.

Луна-парк закрыт. Арно хотел сводить Эмму на аттракционы, но сегодня слишком холодно, с моря дует ледяной ветер. Из-за него сегодня вечером наши пальто пропахнут солеными брызгами, а в складках соберутся песчинки. У Эммы в ботинках особенно много песка: она бегает по самой кромке прибоя, дразнит волны, убегает, смеясь, когда накатывает очень большая волна, грозящая ее промочить.

— Смотри, Ливия! – Эмма показывает мне что‑то под водой. – Смотри! – повторяет она.

Я иду к ней.

Это наполовину зарытая в песок кожаная перчатка: в движении волн кажется, что она машет нам.

— Интересно, кто ее потерял? – спрашиваю я, приседая на песок рядом с Эммой. – Хочешь, вытащим?

— Нет! Пусть остается там, – отвечает Эмма, привалившись ко мне.

— Может, океан вернет ее владельцу, – целую я Эмму.

Зябко кутаясь в пальто, возвращаюсь в объятия Арно. Я все время начеку, не упала ли Эмма, хотя рядом ее отец. Вероятно, это инстинкт: защищать, оберегать ребенка. Например, я помогаю ей резать мясо в ресторане, потому что Арно забывает, или беру ее куртку, когда мы идем гулять. Никто меня не просит, я делаю это автоматически. Тот же инстинкт заставляет меня поправлять ее речь, говорить «нет», когда она просит очередную конфету, не реагировать на ее капризы. С начала нашего знакомства это происходит само собой.