Книга Его дочь, страница 12 – Кьяра Маркелли

Арно же всегда уступает и объясняет мне: «Я провожу с дочкой слишком мало времени. Не хочу быть отцом, который вечно отказывает. Хочу, чтобы ей было со мной весело и интересно».

Арно не говорит о чувстве вины или о своих ощущениях: он – человек, оставивший дочь, когда она была маленькой. Я понимаю, это самооправдание. «Я ушел из семьи, я не могу ей отказать». Я пойму больше, когда к этому оправданию добавлю свою точку зрения, свое восприятие Арно: кое‑что ему не очевидно, ведь на него влияют определенные обстоятельства и он должен строить свою жизнь вопреки и несмотря на них. Как и все мы.

Дело в том, что мне не нравится видеть Арно таким. Таким доверчивым, таким покорным. То, что он не проявляет твердости в отношении дочери, выставляет его в неприглядном свете. Мне кажется абсурдной ситуация, в которой наша жизнь зависит от прихотей и капризов ребенка.

Я пока не говорю об этом Арно, хотя порой у нас возникают серьезные разногласия.

Одно из них случилось как‑то раз вечером, когда Арно решил приготовить пиццу. Я подарила ему пекарский камень: Эмма обожает пиццу, а Арно всегда ищет, чем бы заняться вместе с дочкой. Днем мы купили все ингредиенты, и, когда вернулись, я оставила Эмму с отцом на кухне одних. В том же магазине, где я выбирала камень, я купила четыре красивых бокала. Вымыла два из них, налила вино и села со своим бокалом на диван почитать. С кухни доносились голоса Арно и Эммы.

На улице было еще светло, гуляли парочки, мамы с колясками, малыши, дети постарше на самокатах. Пока Арно с Эммой готовят пиццу, я бы с удовольствием спустилась вниз, посидела в саду с книгой и бокалом вина, но мне казалось, я что‑то испорчу – мне ведь и так хорошо, – поэтому я осталась.

Кто‑то играет на скрипке; я слышу эти звуки впервые, но потом, в ближайшие месяцы, буду слышать их часто. Голос скрипки доносится из дома напротив. Я представляю себе мальчика, или, может быть, мужчину, или женщину: кажется, играет хорошо, уверенно. Подойдя к окну, вижу освещенные окна в доме напротив: на первом этаже – стопка коробок, цветы на подоконнике; на втором – занимающий всю стену книжный шкаф; на третьем – силуэт девушки, быстро проходящей перед телевизором; на четвертом, выше нас, – потолок, с которого свисает огромная люстра.

Заглянув на кухню, вижу Эмму, стоящую на табурете с куском теста в руке, и Арно – он готовит начинку для пиццы.

— О! Только не это, умоляю! – смеюсь я, указывая на сосиски и ананас, которые выбрала Эмма.

— Мы положим их на пиццу Эммы, – кивает Арно на дочь.

— Как получается? – спрашиваю я.

Эмма что‑то хмыкает, сосредоточенно мнет пальцами тесто, которое никак не хочет становиться плоским.

— Ты уверена, что хочешь положить в пиццу ананас?

Эмма снова хмыкает, а затем, словно что‑то вспомнив, говорит:

— И сосиски тоже.

— Мне кажется, не очень‑то они сочетаются…

Эмма пожимает плечами и начинает стучать кулаком по тесту:

— Папа!..

Арно помогает дочери, показывая, как работать скалкой: для Эммы она просто огромная. Потом они берутся за начинку, и я ухожу, оставив их одних.

— Готово! – вскоре зовет меня Эмма. Она горда и взволнованна; тихонько вскрикивает, когда Арно достает пиццы из духовки.

Арно разрезает нашу большую пиццу пополам и кладет свой кусок на тарелку. Он сделал ее с тем, с чем хотел: моцарелла, помидоры, кукуруза, колбаса, лук и ананас. Я молчу, даже когда Эмма пукает, садясь и повернув задницу ко мне, и громко смеется. Арно говорит, что это отвратительно, но тоже смеется. Я машу в воздухе рукой, отчасти в шутку, отчасти чтобы рассеять вонь.