Книга Его дочь, страница 2 – Кьяра Маркелли

— Мы мигом.

Эмма открывает дверь и бежит вниз по лестнице.

— Подожди, – кричу я, догоняя ее уже на улице, – нам в другую сторону.

— А?

— Супермаркет в другой стороне.

Теперь она плетется позади, и мне постоянно приходится оборачиваться и ждать. Когда она налетает на меня, я останавливаюсь.

— Эмма.

— Что?

— Прекрати.

— Я иду.

— Пожалуйста, иди рядом. Ты наступаешь мне на пятки.

— Я не виновата, это ты тормозишь.

Вздыхаю, беру ее за плечи и притягиваю к себе:

— Мы почти пришли. Вернемся домой, возьмешь телефон и снова будешь смотреть свою ерунду.

Последнее слово вырвалось, конечно, зря. Эмма тут же реагирует:

— Ерунду?

Смотрит на меня: губы поджаты, брови нахмурены, ноздри раздуваются от злости. Интересно, где она этому научилась? Не иначе у своей няни, девчонки, которая двух слов связать не может… где только ее мать нашла такую.

Я отвожу взгляд.

— И что там интересного? – насмешливо спрашиваю я.

Эмма не отвечает. Вместо ответа передразнивает меня, имитируя мой акцент:

— И что там интересного?! И что там?!

Вот заладила! Твердит, мотает головой, никак не угомонится. Кажется, дразнить меня доставляет ей удовольствие. Мы стоим на перекрестке. Теперь Эмма демонстративно хохочет, согнувшись пополам.

— Ты просто давишь из себя смех!

Гнев пульсирует у меня в висках. Как же мне хочется дать ей подзатыльник, а потом зашипеть в лицо: смешно, да? Но я не могу. Не надо обращать на нее внимание. Не надо вести разговоры с девятилетним ребенком как со взрослой, набрасываться на нее, постоянно поправляя: когда она ест руками, развалившись за столом; когда громко кричит дома, потому что ей что‑то нужно; когда ноет, чтобы сломить слабое сопротивление Арно. Но я не могу, все время вмешиваюсь, думаю я перед мигающим светофором, как будто имею на это право. Эмма за моей спиной продолжает передразнивать меня и хохотать.

— Ну же, идем, – говорю я.

У меня нет никаких прав, и с этим ничего не поделаешь. Конечно, Арно объяснил дочери, что Ливию нужно слушаться, как его самого. Но все бесполезно. Мое слово – ничто, и Эмма это знает.

— Осторожно!

Я вздрагиваю от крика за спиной. Оборачиваюсь: какой‑то мужчина навис над Эммой, схватил ее за куртку и сильно дернул назад. Она упала прямо мне под ноги. С противоположного тротуара что‑то кричит незнакомая женщина. Совсем рядом с нами проносится машина.

Воздух внезапно становится плотным, сжимается и обрушивается на нас: мне на спину и на тело Эммы, лежащее на земле.

Всего миг, но он был: мое замешательство, нерешимость помочь ей. Противоборство, которое я осознаю позже, но никому не расскажу. Время замедляется, все плывет у меня перед глазами: цветочный магазин, вывеска супермаркета, опоры метро и поезд, с грохотом несущийся над нашими головами. Этот шум приводит меня в чувство: я вижу Эмму, она плачет, лежа на асфальте, и что‑то хрипло кричит мне.

— Ты ушиблась? – перекрикиваю я шум метро; сердце колотится в висках.

Глаза и рот у Эммы широко открыты.

— Эмма, больно тебе?

Мужчина тоже склонился над ней:

— Детка, ты ушиблась?

Надо сказать ему спасибо, но во мне кипит такая злость, что вместо благодарности хочется ударить его по лицу, повалить на асфальт. Я хватаю Эмму за руки, поднимаю и тащу за собой по пешеходному переходу. Меня не интересуют ни мужчина, удержавший Эмму за куртку, ни женщина, которая остановилась на противоположной стороне дороги. Мы входим в супермаркет, я тяну за собой рыдающую Эмму вглубь магазина. Кажется, на нас смотрят все. Дойдя до отдела замороженных продуктов, прижимаю Эмму спиной к холодильнику, приседаю перед ней: глаза в глаза, мое дыхание на ее губах.