Книга Его дочь, страница 24 – Кьяра Маркелли

— Нет, конечно. Но я не собираюсь доедать за твоей дочерью.

— Моя дочь к нему не прикасалась, и я не вижу ничего плохого в том, чтобы съесть его, если бы ты захотела. Тем более что ты всегда так щепетильна с отходами.

— Я щепетильна, потому что нельзя выбрасывать еду, – возражаю я.

— Это всего два кусочка хлеба, – преуменьшает он, и в этот момент мне следовало бы отступить и просто улыбнуться: да ладно, какая разница.

Но я упорствую:

— И остальное.

Они не только с легкостью все выбрасывают; если Эмма что‑то теряет, Арно и Шарлотта немедленно покупают ей новое.

— Ливия, она ребенок! Да, иногда она теряет свои вещи.

— Как‑то очень часто теряет. Пусть учится быть бережнее.

Арно смотрит на меня с удивлением:

— Ты сейчас злишься на нее или на меня?

— Ни на кого я не злюсь. Я просто замечаю, что…

— Что Эмма плохо воспитана? – Тон Арно внезапно становится резким. Как будто это совсем другой человек.

Я пытаюсь исправить ситуацию, говорю, что уверена: если бы Эмма была с отцом, а не с Шарлоттой, все было бы по‑другому. Арно вздыхает и отвечает, что не может все время ругать Эмму, делать ей замечания.

— Мы так мало времени проводим вместе.

Он прав, думаю я. Мне кажется, я его понимаю, чувствую его состояние, особенно в такие моменты, когда он мог бы – и должен – быть со своей дочерью.

Извиняюсь перед Арно, говорю, что ненавижу себя такой.

— Когда мы с ней, из меня лезет всякая гадость.

— А почему?

Он не отрицает, не говорит, что это неправда; он спрашивает почему.

— Она непростой ребенок.

— Я не считаю Эмму сложным ребенком.

Удивление легко читается в моих широко распахнутых глазах.

— Я не считаю ее сложным ребенком, – повторяет Арно.

— Она сложный ребенок, и ты это знаешь.

— Она просто ребенок, как все дети в ее возрасте.

— Нет, она избалованный ребенок. Да ладно, ты сам вчера это видел: и чуррос, и чупа-чупс, и ночные слезы… Она не давала нам спать.

— Она плохо себя чувствовала.

— Я тебя умоляю! – фыркаю я.

Но Арно настаивает:

— Да, ей было плохо.

— Ей было лучше всех! Просто хотела твоего внимания.

— Я ее знаю, у нее болел живот. Я могу понять, когда у моей дочери что‑то болит, правда?

Нет, не думаю. Я не верю в это сейчас и никогда не поверю. Надо промолчать. Я понимаю, что должна уступить. И все же не сдаюсь:

— Не всегда.

— Откуда ты знаешь?

— Это ясно как божий день. Перед сном она сосала чупа-чупс. Твоя дочь может переваривать камни, какое там «живот болит».

— Можешь объяснить, что тебя так разозлило? Эмма ушла, ты должна радоваться.

— Ничего меня не разозлило, наоборот, я чувствовала себя прекрасно…

— Чувствовала?

— Пока ты…

— Чувствовала?

— Дай мне договорить!

— Смени тон, немедленно.

— И ты тоже.

— Я не буду с тобой разговаривать, если будешь продолжать в таком духе.

— Это ты повышаешь голос, а не я.

— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

— Я просто пытаюсь поговорить.

— Опять?

— Прекрати, наконец!

Я тоже повышаю голос от раздражения.

Эта привычка Арно сбивает меня с толку: он уходит от неприятного разговора. Раздражается, злится, обвиняет меня.

— Я не позволю, чтобы ты на меня кричала, поняла?

Он хлопает дверью и уходит, а я остаюсь одна в его доме, с кофейником в дрожащей от злости руке.

Через час, не дождавшись Арно, ухожу к себе домой. Я не звоню ему, не хочется снова спорить. Я хорошо знаю себя и знаю его: нужно подождать, пока буря уляжется, тогда мы снова сможем поговорить.