Книга Его дочь, страница 29 – Кьяра Маркелли

— Кстати, теперь ты знаешь, как сварить яйца вкрутую, – добавляю я.

— Нельзя самой включать плиту, Эмма, помнишь? – говорит Арно.

Эмма кивает. Наверное, я погорячилась: нужно быть аккуратнее с советами, не хватало еще, чтобы она подожгла дом.

— Знаешь, – продолжает Арно, – когда Ливия была маленькой, папа делал ей по утрам кофе и взбитые с сахаром яйца. Это называется гоголь-моголь.

Эмма заинтригована и спрашивает, могу ли я приготовить такой завтрак для нее.

— Можешь достать ветчину? – спрашивает она, кладя голову мне на плечо. – Обещаю, всю есть не буду.

— Кстати, о ветчине, – говорит Арно, обращаясь к дочери, – ты знаешь, что по‑итальянски есть поговорка: «Ходить с ветчиной на глазах».

Эмма морщит нос, раздувая ноздри, и это бесит меня еще больше.

— Что?

— Это значит не видеть или не хотеть замечать что‑то очевидное. Мне так Ливия объяснила.

— То есть?

— То есть, например, в ситуации, которая тебе не нравится или в которой ты неловко себя чувствуешь, можешь сделать вид, что все нормально.

Эмма снова гримасничает:

— Я все равно не понимаю.

— Когда перед тобой что‑то есть, а ты этого не видишь.

— Но я же вижу! Вот тарелка, вот бокалы, вот хлеб…

— Не ты конкретно, а в общем.

— Я не понимаю.

«Еще бы,– думаю я,– ты же дура».

Потом до меня доходит: она тянет время. Естественно, ведь она уже не голодна. Арно пытается завязать разговор со мной, но замечает, что я смотрю на Эмму: локоть на столе, голова на ладони.

— Ешь, – говорит он.

Эмма болтает ногами, пинает ножки соседнего стула, фыркает и гоняет рыбу по тарелке. Я жду, что Арно сделает ей замечание, но этого не происходит. В конце концов не выдерживаю:

— Доешь то, что в тарелке, и перестань пинать стул.

— Мне не нравится.

— Неправда.

— Я не хочу.

— Ешь.

— Не хочу!

— Ты понятия не имеешь о ценности вещей, Эмма. Ты знаешь, сколько твой отец потратил на тебя сегодня? Знаешь, сколько стоит этот лосось? Ночью ты снова захочешь есть, я знаю. Так что ешь, и поживее. Поняла?

Я дрожу. Что‑то нелепое и одновременно освобождающее: дрожать от гнева, так с ней разговаривать.

Я не смотрю на Арно, кожей его чувствую.

Эмма, поныв, начинает тыкать вилкой в лосося.

— Возьми нож.

Она отрезает кусочек, кладет его в рот, начинает долго жевать. Я слежу за ней: как только она перестает жевать, я ее подгоняю. Вдруг она с грохотом роняет столовые приборы на салфетку, забрызгивая ее жиром.

— Эмма! – кричит Арно.

Эмма вздрагивает.

Арно хватает вилку и накалывает на нее кусочек лосося:

— Открывай рот.

Она качает головой, плотно сжав губы.

— Открывай!

Эмма открывает рот и начинает плакать. Арно тянется за еще одним кусочком.

— Ну все, хватит, – говорю я.

Я смотрю на Эмму, на Арно.

— Оставь. Мы доедим или ты заберешь его завтра домой.

— Но я буду есть спаржу! – радостно кричит Эмма, хватая спаржу руками. Положив стебель спаржи в рот, она вытирает руку о салфетку. Кладет салфетку у тарелки Арно и заискивающе улыбается.

— Хитрюга…

Эмма хватает еще спаржу, по стеблю в каждую руку, обгрызает кончики, потом бросает их на тарелку, говорит, что наелась, и уходит.

Я устала. От того, что так реагирую на ее проделки; от того, что раздражаюсь – Арно позволяет ей делать все что заблагорассудится. От того, что приходится ее поправлять. «Она не твоя дочь,– говорю я себе,– и вообще, завтра ее здесь не будет». А это не так. Завтра она вернется к себе домой, но не исчезнет.