Книга Его дочь, страница 47 – Кьяра Маркелли

Вскоре я встречаюсь и с Эммой. Она показывает мне фотографии района Мишн, рассказывает о Сан-Франциско, о подругах матери, о театре, о ребятах, с которыми познакомилась и которые ходят в ту же школу, куда пойдет она. Сан-Франциско ей сразу понравился; у нее уже есть любимые рестораны и кафе, винтажный магазин, где Шарлотта купила ей футболку с радугой, которая сейчас на ней. Перелистывая фотографии, Эмма прижимается ко мне, я задаю ей вопросы. Мне интересно, как она там живет, я рассматриваю фотографии: друзья Шарлотты, собаки. Арно доволен, он наблюдает за нами. Я даже предлагаю Эмме сходить на маникюр. Арно просто счастлив, ждет, что она согласится. Он не верит, что после «того случая» Эмма боится оставаться со мной наедине, но я чувствую это, кожей чувствую. Я думаю, что Эмма откажется, но она, к моему удивлению, согласна. Арно тянется за деньгами.

— Оставь, это между нами, девочками, – говорю я.

Прекрасное, прохладное осеннее утро: деревья голые, но воздух теплый. Хочется гулять, есть мороженое, пить кофе на террасе.

Эмма знает салон неподалеку, и мы молча направляемся туда. Она звонит Шарлотте, рассказывает о наших планах, и я слышу, как Шарлотта восклицает: «Вау!» – что может быть как радостью, так и возмущением. К счастью, салон действительно находится рядом.

Китаянка у входа указывает на два стула, и мы садимся. Эмма, как и многие ее нью-йоркские ровесницы, уже регулярно делает маникюр: она знает, чего хочет, пробегая глазами прейскурант.

— Думаю, тебе придется мне помочь.

Эмма двигает свой стул и охотно дает мне пояснения.

— Самое простое.

— Хорошо.

Обращаясь к девушке передо мной, Эмма объясняет, чего я хочу.

Как будто я иностранка или деревенская недотепа, впервые приехавшая в мегаполис.

Эмма откидывается на спинку стула: руки, привычные к мисочкам, ванночкам и кисточкам. Мастер легонько шлепает меня по тыльной стороне ладони, чтобы я переменила руку.

— Эмма, она меня бьет.

Эмма смеется, что‑то напевает себе под нос, покачивая головой в такт. Когда ей наносят лак, она прекращает вертеть головой, но продолжает мурлыкать песенку.

— Мне точно пойдет такой цвет? – спрашиваю я у Эммы, увидев в руках у девушки флакон ярко-красного лака.

Эмма поджимает губы, как будто размышляет – это выглядит очень забавно – и с серьезным видом выражает сомнение:

— Может, тебе лучше бесцветный.

Меня поражает ее откровенность, лишенная всякого умысла. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться: «Может, тебе лучше бесцветный».

— Она хочет этот, – говорит Эмма мастеру. Девушка меняет флакон, красит мне ногти.

— Что будем делать? – спрашиваю я у Эммы.

Она пожимает плечами.

— Хочешь, пойдем домой и спросим, какие у папы планы?

— Он сказал, что должен работать.

— Может, хочешь сока?

— Бабл-ти!

— Отлично, я никогда его не пробовала.

— Ты никогда не пробовала бабл-ти?

— Нет.

— О боже! – восклицает Эмма, закатывая глазки.

Очередная оплеуха… Я подставляю руки под теплый воздух сушилки и думаю, что Арно будет рад тому, что я расскажу ему позже.

— Тебе нравятся? – спрашивает Эмма, когда я смотрю на свои руки.

— Очень. А как твои?

Эмма выбрала ярко-синий цвет для правой руки и оранжевый – для левой.

— Потрясающе! – говорю я.

Когда мы выходим на улицу, Эмма звонит Хелене и болтает с ней до самого кафе. Положив трубку, берет меня за руку и тянет к меню на стене.