Книга Его дочь, страница 69 – Кьяра Маркелли

— Я прекрасно все понимаю, Арно. И тебе давно пора понять.

Мы резко обрываем разговор, я в ярости. Арно, должно быть, понял абсурдность ситуации, потому что вечером от него пришла бутылка шампанского, которая означает: «Я скоро вернусь, мы проведем отпуск, как планировали». Ставлю ее в холодильник. Давно Арно не присылал «примирительных» бутылок, но возврат к традиции меня совсем не радует. Отдам ее Эвелин: «Проведи над ней обряд экзорцизма», – скажу я ей.

Эмма будет ходить к психологу несколько месяцев, а потом внезапно бросит. Я так и не узнаю, помогли ли ей эти сеансы или она решила изменить стратегию. Вскоре после этого она, кстати, попросила открыть ей сберегательный счет: твердо решила сделать операцию, когда ей исполнится восемнадцать.

Шарлотта остается на Рождество в Сан-Франциско, Эмму Арно забирает в Нью-Йорк. Он не видел ее несколько месяцев: после его возвращения из Калифорнии мы улетели в Италию, где проводим все больше времени. У Шарлотты с Эммой своя налаженная жизнь. Встречи с Эммой становятся все реже, и Арно старается планировать их заранее.

В начале января мы с снова улетим в Италию и проведем в Монферрато всю весну. На Рождество Эмма будет в Нью-Йорке с нами: ее каникулы – возможность для Арно побыть с дочерью. Он попросил меня провести Рождество втроем. Я соглашаюсь: в конце концов, всего пять дней, и Арно обещал, что будет куда‑нибудь уходить с Эммой. До отъезда нужно многое успеть: упаковать вещи, кое‑что отправить, отдать комнатные растения и ключи от квартиры Эвелин, чтобы она время от времени проверяла наше жилье, раздать оставшиеся запасы продуктов.

В первый вечер Арно приглашает нас на ужин. Мы идем в пиццерию неподалеку от дома, потому что Эмме захотелось пиццы.

— У тебя же аллергия на глютен!

— Была, потом прошла.

Внезапно я узнаю, что на этот раз Эмма не может (или не хочет) есть молочные продукты. Она дуется, когда Арно говорит, что забыл купить ей на завтрак миндальное молоко; капризничает, когда он отказывается заказать ей десерт («Если у тебя непереносимость лактозы, тебе это нельзя!»), но в целом ужин проходит хорошо. Либо мы давно не виделись, либо Эмма изменилась в лучшую сторону. Или я была готова к худшему, так что подобные глупости меня не раздражают.

Дома Эмма почти сразу запирается в своей комнате; из нашей спальни мы слышим, как она с кем‑то разговаривает, и вдруг понимаем, что это мужской голос.

— У нее есть парень?

— Кто ее разберет, она ничего мне не рассказывает, – пожимает плечами Арно.

У меня сложилось впечатление, что кроме Мелани, лучшей подруги, у нее никого нет: эти постоянные звонки, смешки, ужимки и – «любимая», «дорогая», «скучаю по тебе» – в конце каждого разговора. Но, возможно, это подростковая привязанность, симбиоз, который Эмма установила бы и с Хеленой, если бы осталась в Нью-Йорке. Смеяться над одними и теми же шутками, носить одну и ту же одежду, говорить одним и тем же языком. А может, судя по ее заявлениям, Эмма – бисексуалка или вообще ни с кем не встречается. Она еще не созрела; молочный отпечаток детства еще не позволяет ей выглядеть взрослой, сексуальной. К тому же она некрасива. Она проколола нос, и это кольцо в форме подковы заканчивается почти у нее на губах; лоб покрыт прыщами, взгляд тусклый, как у рыбы. И вообще, глаза под обвисшими, тяжелыми веками как будто косят. К счастью, от нее не воняет табаком. Волосы у Эммы всегда сальные, а когда она задумается, то берет в рот и сосет пряди. Теперь она блондинка с темными отросшими корнями. А еще она поправилась. Ночью я просыпаюсь, иду в туалет и застаю ее перед холодильником.