Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Все оживились, с нетерпением глядя на дорогу. Смотритель склада Ван Куй и две высокие женщины с коромыслами, покачиваясь, словно коршуны, летели к нам. Все бросились к ним, хватая черпаки и миски. Только Седьмой дядя и бригадир оставались на месте. Седьмой дядя сказал бригадиру: — Невысокое нынче у людей сознание, вот когда мы раньше поддерживали фронт, одной миски воды на целую роту хватало, не то что сейчас! Бесплатную рисовую кашу получали только те, кто участвовал в жатве, и именно поэтому я изо всех сил втирался в число жнецов. Но у меня не хватало ни сил, ни умения, и когда другие уже доходили до края поля и отдыхали в ожидании еды, я еще ковылял в середине. Я волновался, но чем больше спешил, тем медленнее получалось. Один раз я даже порезал палец серпом и чуть не заплакал. В этот момент Седьмой дядя двинулся мне навстречу и дошел очень быстро. Я увидел, что там, где жал Седьмой дядя, стерня была низкой, а колосья – ровными; а там, где жал я, стерня была разной высоты, снопы разбросаны и колосья валялись по земле. Невысокий бухгалтер производственной бригады, посмотрев на мою работу, с помрачневшим лицом сказал: — Это так ты пшеницу жнешь? Нет, это просто вредительство! Во время обеда, когда я только налил себе миску рисовой каши, бухгалтер отнял ее и швырнул на землю, с искаженным от злобы лицом сказав: — По какому праву ты ешь рисовую кашу? Ты испортил зерно бригады, погубил траву бригады, иди домой и ешь то, что приготовила твоя мать! Из глаз моих тут же ручьем хлынули слезы. Поскольку маленький бухгалтер был представителем деревенской бедноты, его слова имели больший вес, чем у начальника бригады, и потому, что бы он ни говорил, никто не смел выступить в мою защиту. В этот момент Седьмой дядя подошел и сказал бухгалтеру: — Лао Сюй, я отказываюсь от своей порции, отдам племяннику, можно? Бухгалтер немного смутился, злобно посмотрел на меня и сказал: — Ты просто ни на что не годное отребье, даже с пайком за спиной работы себе не найдешь. — Он еще маленький! – ответил Седьмой дядя. — По малому большое видать, – сказал бухгалтер. – Если в год не стал ослом, так до старости останется осленком. В душе я страшно ненавидел Лао Сюя, но он был представителем бедноты, кто бы не боялся? А я боялся еще больше. Потому что у нашей семьи было высокое классовое происхождение. На самом деле, как позже рассказывал мне Седьмой дядя, до освобождения в семье Лао Сюя в базарные дни всегда ели и пили от пуза, покупали целые корзины больших креветок. Его мать жила безрассудно, а отец и вовсе был разорителем, курил опиум, кололся морфием, промотал все оставленное дедом наследство, но как раз к тому времени пришла Коммунистическая партия и начала земельную реформу, и их семью определили как бедняков. Если бы Компартия пришла на двадцать лет раньше, они были бы крупнейшими помещиками в нашей деревне. Казалось бы, Седьмой дядя не очень хорошо относился к такому классовому делению, но, что странно, когда в конце 70-х – начале 80-х годов по всей стране снимали ярлыки с помещиков, кулаков, контрреволюционеров, вредителей и правых, он выразил глубокое недовольство по этому поводу. В тот год в первый месяц весны, когда деревенские «негодяи», с которых сняли ярлыки, вместе с другими грелись на улице на солнце, Седьмой дядя мучился от несправедливости и саркастически сказал им: |