Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
— Почему же вы тогда не пошли? – поинтересовался я. — Скверно звучит, но в те времена никто не верил, что Восьмая армия на что-то сгодится. Они были плохо одеты, еще хуже питались, а с оружием и вовсе была беда – несколько потрепанных винтовок с заржавевшими затворами, по две пули на брата, воевали в основном гранатами, да и те на задворках собраны, пять из десяти никуда не годились. А вот гоминьдановцы – совсем другое дело! Форма из зеленого сукна, американские томпсоны, патроны с зеленым донцем и красным носиком – стреляй не хочу! Очередь пустишь, и она тра-та-та-та, четко, звонко, заслушаешься! Гранаты все аккуратные, как дыньки, с насечками, взрываются – аж земля дрожит! А еще у них были гаубицы, которые только «Джимми»[13] и тащили, снаряд на пятьдесят ли летит, рванет – так целое озеро под ним, и вода в нем синяя-синяя, дна не видно… Вот, парень, времена тогда были, не то что нынче. Нынче в армию наперегонки рвутся, а тогда никто идти не хотел. Хороший парень в солдаты не пойдет, как не идет хорошее железо на гвозди. Да и если бы пошел, парень, то уж точно не в Восьмую армию – пошел бы к гоминьдановцам. У них и служба почетная, и кормят хорошо, и обмундирование отличное, и перспективы видны. А Восьмая армия не настоящая власть была, парень. Подумаешь, я вру сейчас, но аж до сорок седьмого года у нас и не знали толком, кто в Восьмой армии главный. Потом только прознали, что командует Чжу-Мао, а потом оказалось, что это вообще два человека – Чжу да Мао, муж да жена. Чжу – мужик, Мао – баба. А вот Чан Кайши, господина председателя, тогда все знали… — Так скажите, почему, по-вашему, гоминьдановцы тогда Восьмой армии проиграли? – спросил я. — По мне, так Восьмая армия потому и победила, что люди у них были закаленные, не то что гоминьдановцы. Да и спеси в них не было, ни у больших начальников, ни у мелких. А вот у гоминьдановцев спеси было хоть отбавляй, у больших офицеров еще куда ни шло, а вот у мелких да, чем мельче офицер, тем туже щеки надувал. Вот у нас в восточном флигеле квартировал гоминьдановский младший лейтенант, так ему даже воду для ног ординарец к кану подносил. А командир полка из Восьмой армии мне сам двор подметал. Да и с бабами Восьмая армия не якшалась, не то чтобы не хотела, а не смела, видно. А гоминьдановцы – те на красивых баб сразу кидались, офицеры первыми. Вот по этим причинам они и проиграли, не могли не проиграть. — Если вы понимали, что гоминьдановцы проиграют, то почему не пошли в Восьмую армию? – спросил я. — Да кто ж тогда это понимал? Если бы понимал – обязательно пошел бы, – сказал он. – Пойди я в Восьмую армию, дотерпел бы до нынешних времен, был бы я сейчас при самом плохом раскладе секретарем парткома коммуны, жировал бы, куражился, задницу мою на машине бы возили. Хотя, скорее всего, давно бы уже пулю словил. Человеку судьбу не переломить, кому какая доля выпала, той и быть, владыка небесный давно всем свою долю отмерил, нету смысла всяко додумывать. Против неба-то не попрешь, так что я меру свою знаю, я и так доволен, хуже лучшего, да ведь и лучше худшего! Мы болтали о всякой ерунде, перескакивая с пятого на десятое, и шаг за шагом шли вперед, пошатываясь и еле передвигая ноги. Устав болтать, замолкали, и в этом молчании нас начинало клонить в сон. Теперь, вспоминая, я вижу, что это была весьма колоритная картина: ослепительный солнечный диск над головой, гравий на дороге, казавшийся золотым в его лучах, старик в травяном венке, с ранцем наискосок, щурящий на свету глаза – один большой, другой маленький, с бычьим поводом на плечах, вытянувший черную шею, с головой, которая с каждым шагом клонилась вперед, точь-в-точь как у тянущих свои суденышки бурлаков на реке, которых я позже видел. А за ним запрокинутая, оттянутая поводом морда быка. А на морде – слезы и мухи. Дальше – выгнутая спина, а еще дальше – поджатый хвост. Мошонку, такую безобразную, лучше не изображать. Главное – нарисовать меня. Я был уродлив, но совершенно не осознавал этого, любил корчить рожи и строить гримасы. Даже старшая сестра как-то спросила у матери: «Мам, почему он такой урод? Художник бы из себя вышел, пытаясь такое изобразить!» Мать, конечно, такому вопросу не обрадовалась. «Сука любит щенка, кошка – котенка, вы его не любите, вот он вам и кажется уродом». Хотя когда мать злилась по-настоящему, и сама называла меня уродом. Я лежал на пузе у колодца, заглядывая в него, чтобы рассмотреть себя, и действительно находил изъяны. Например, торчащий изо рта клык. Сестра говорила, что у меня настоящий звериный оскал. В ярости я нашел напильник и по капельке сточил этот зуб. Пока точил, всю десну ломило от боли, казалось, даже мозги сотрясались, – но ради красоты я сточил этот длинный клык вровень с остальными. Когда я рассказал об этом деревенским, никто не поверил, решили, что я опять ерунду несу. Я носил детскую стрижку под горшок с чубчиком на макушке, а лицо было покрыто белыми пятнами размером с монету – в те времена у мальчишек часто бывал такой лишай. Говорили, что помогает протирание кислыми абрикосами, поэтому мы воровали их и мазались, но так ни до чего не домазались. На плече у меня висел синий холщовый узел, ноги болтались в просторных штанах, а на ногах болтались большие башмаки. В руке я держал дырявый веер из банановых листьев, которым время от времени отгонял мух от бычьей мошонки. Мы оба были неказисты: и человек так себе, и бык не ахти. Но мы были особенными. При желании можно было еще нарисовать деревья по обочинам дороги. Большей частью это были тополя, меж которыми кое-где затесались софоры. На тополях завелись гусеницы, которых у нас называли висельниками – они свисали на паутинках и качались на ветру. По обочинам дороги цвела пшеница, и в воздухе стоял сладковатый аромат. Картина выходила прекрасная, но телом я страдал. Голова раскалывалась, в глазах темнело, во рту пересохло и горчило, ноги ныли. Однако мои мучения были сущей безделицей по сравнению с тем, что терпел бык. Его страдания были выше неба и толще земли. У него не могла не раскалываться голова. Мы хоть немного поспали, а он – ни минуты. Теперь я понимаю, что не давать кастрированному быку лечь было бессмысленно. |