Книга Чесночные баллады, страница 17 – Мо Янь

Цзиньцзюй села, потянулась за подолом рубахи, чтобы протереть глаза.

— Я не осмелюсь перечить отцу и матери…

— А что здесь трудного? Так и скажи: «Папка, мамка, не мил мне Лю Шэнли, не хочу за него замуж».

— Тебе легко говорить! Считаешь, что справишься, – сам иди и скажи, посмотрим, что будет!

— Думаешь, не смогу? – гневно заявил Гао Ма. – Этим же вечером приду к вам и все им выскажу, твой папаша и братцы пальцем меня не тронут!

Вечер выдался облачный, безветренный и душный. Гао Ма, кое-как проглотив остатки вчерашнего риса, пришел, встал на песчаной насыпи за домом, на душе вдруг стало пусто. Солнце заходило алеющей половинкой арбуза, сплошным красным слоем окрасились обрывки облаков у горизонта, макушки софор и ив, даже легкого ветерка не было, и дым из кухонных труб возносился вверх столбами, они рассеивались у самого поднебесья, сливаясь в единую глыбу. Он засомневался: идти домой к Цзиньцзюй или нет? Если идти, то с чего начать разговор? У него перед глазами проплыли злобные черные морды братьев Фан и заплаканное лицо Цзиньцзюй. Он сошел с песчаной насыпи, пошел на юг по улочке. В обычные дни такая длинная улочка мгновенно стала короткой – в несколько шагов одолел он ее, лелеял надежду, что улочка хоть чуть-чуть удлинится, хоть чуть-чуть вытянется.

Встал Гао Ма в воротах дома Цзиньцзюй, в душе еще сильнее пустота, несколько раз поднимал он руку и опускал несколько раз. В сумерках бешено орали попугаи Гао Чжилэна, точно подначивая его. Бегал по гумну все тот же жеребенок цвета красного финика, на шею ему повесили новенький колокольчик, «дзинь-дзинь-дон», тренькал он по округе, вдали заржала старая лошадь, и красный жеребенок стрелой полетел прочь, оставляя позади себя вереницу перезвонов.

Гао Ма сжал челюсти и, чувствуя, как закружилась голова, постучал в ворота семейства Фан.

Открыл ему Фан Исян^[33], второй брат Цзиньцзюй, паренек нескладный и неуклюжий. Он злобно глянул на Гао Ма.

— Это ты? Зачем пришел?

Гао Ма улыбнулся.

— Да так, в гости зашел.

Обойдя Фан Исяна, он прошел во двор. Семейство Фан как раз собралось на ужин за столом во дворе, лампу не выставили, вокруг стола висела непроглядная темень, не разглядеть было, чем уставлен стол. Гао Ма вышел вперед и, сохраняя на сердце робость, поинтересовался:

— Четвертый дядюшка, четвертая тетушка, вы уже поужинали?

Четвертый дядюшка громко фыркнул, а четвертая тетушка не холодно, но и не тепло отозвалась:

— Только сели. Сам уже поел?

Гао Ма ответил, что поел. Тут же четвертая тетушка грубо распорядилась, чтобы Цзиньцзюй зажгла свет.

Четвертый дядюшка с еще большей неприязнью процедил:

— К чему свет прожигать! Носов, что ли, нет, чтобы отыскать съестное?

Цзиньцзюй прошла в дом, зажгла и принесла светильник под колпаком, поставила его в центр стола.

Гао Ма увидел выложенную на столе корзинку из ивовых прутьев, в корзинке лежала стопка лепешек, радом стояла миска с подливой. На столе беспорядочно навалена кучка побегов чеснока.

— Может, съешь чего-нибудь? – предложила четвертая тетушка.

— Наелся уже, – ответил Гао Ма. Он обратил внимание, как оцепенело сидела, опустив голову и не притрагиваясь к съестному, Цзиньцзюй. Фан Ицзюнь и Фан Исян, напротив, взяли по лепешке, смазали их подливой, положили сверху побеги, сложили трубочками, зажали в руках и принялись с хрустом и чавканьем жевать – только мускулы на лице ходуном ходят. Четвертый дядюшка Фан держал в зубах курительную трубку и, попыхивая ею, в оба глаза злобно косился на Гао Ма.