Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 120 – Халлгримур Хельгасон

С течением утра пелена туч сгустилась и опустилась на горные склоны: к тому часу, когда все встают с постелей, прошел небольшой ливень, намочивший причалы и палубы, а также мертвецки спавших по всей Косе гуляк. В помещении сислюманн прикорнул на церковной скамье. Больман снял свой свитер и укрыл его им, а сам не спал, а следил за окнами, прислушивался к скрипу половиц и листал псалмовники с недовольной миной. Хреппоправитель собрался было разбудить сислюманна, заметив, что большинство норвежцев покинуло поле брани, – но в итоге не посмел: таким начальственным был его храп, и вдобавок, телохранитель не велел ему. Вместо этого Хавстейн долго простоял перед западным окном, смотря на собственный дом, как вдруг увидел, как его младшая дочь, Меккин, прелестная пышноволосица, которой пошел шестнадцатый год, тайком сбегает из дома с молодым человеком: он увидел, как они спустились по Коппову причалу и скрылись из виду – наверняка сели в какую-нибудь лодку. Значит, и она уже в этом клубе клубиться стала! Первой мыслью хреппоправителя было – натравить на эту парочку своего и пасторова подручного, человека с белоснежными волосами – но Магнус Пустолодочный к тому времени уже, разумеется, давно ушел к себе домой и спал там своим грозным самцовским сном под боком у своей женски-изломанной Стейнхетты. Хреппоправитель стоял в дверях церкви, одной ногой на службе, другой в приватности, окидывал взглядом Косу, рыбой разящую и свежеувлажненную (а прямо под крыльцом спали двое сраженных алкоголем вояк-селедочников), и обмозговывал возможности этого, но в конце концов плюнул, вернулся в церковь и закрыл за собой дверь. Не мог же он бросить здесь сислюманна в таком положении!

Хавстейн Гвюдстейнссон пришел к такому выводу: искусство быть пожилым человеком, отцом, дедушкой, хреппоправителем, состоит в том, чтобы кое на что смотреть сквозь пальцы. Я, мол, знаю то-то и то-то, но знать этого мне не нужно, так что лучше я притворюсь, будто не знаю. Да-да, я совсем не знаю, не ведаю, что моя Меккин провела ночь с мужчиной под какой-то незнакомой палубой. А что же это за парень, черт бы его побрал? Наконец он присел на скамью в переднем ряду Сугробнокосской церкви и погрузился в стурарташную дремоту.

В Возвышенном пастор начал день рано; воскресенье во время сельдевой путины – это не шутки. Преподобному Ауртни Бенедиктссону было не в тягость служить мессу при полной церкви, и к тому же по-норвежски: в минувшее лето он завел обыкновение половину проповеди читать на норвежском языке, за что его очень хвалили. Секретарь Сёдаля, сверхумный Толлевсен, обычно отшлифовывал для него текст, и сейчас Ауртни в своем кабинете пробегал глазами сегодняшнюю проповедь, а дети тем временем заполняли комнаты фоновыми звуками. Он представил себе паству, с широко раскрытыми глазами внимающую сегодняшнему напутствию, взъерошенную после ночных похождений, благоухающую «адским соком» и украшенную рыбьими потрохами.

К тому же, несмотря на то, что вчерашний разговор преподобного с властями закончился нехорошо, настроение у него в это утро было особенно приподнятое, потому что среди вчерашней почты, которую он не успел разобрать из-за хлопот в связи с приездом сислюманна, оказалась короткая, но радостная весточка от профессора-музыковеда Фредерика Хаммера из Копенгагена: фонд «Карлсберг» выразил согласие финансировать издание масштабного собрания народных песен, а значит, Исландское литературное общество больше не сможет затягивать с изданием. Книга вот-вот выйдет в свет! Преподобный Ауртни представил себе, как труд всей его жизни ложится на столы в лучших гостиных страны: девятьсот девятнадцать страниц большого формата. И что тогда скажут эти мрачнецы? Он снова вспомнил своих завистников во всей стране, бывших и нынешних депутатов, так возражавших против того, чтоб этот великий труд национального значения получил финансирование от государства, а еще вспомнил всех этих исландских культурных деятелешек – всяк кулик на своей кочке велик! – и сотрясание воздуха из-под их перьев, направленное в сторону высокой музыкальной горы преподобного Ауртни, которой явно было суждено неколебимо возвышаться в веках над всеми их кочками.