Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 121 – Халлгримур Хельгасон

Он невзначай поднял глаза от бумаг и посмотрел в окно кабинета, окидывая взглядом свой городок. Да, вероятно, его будут помнить сто лет спустя, и двести, и триста…

Пастор с северных берегов ощутил, как его касается своей холодной мраморной ручищей бессмертие, на миг опершееся ему на правое плечо – и его пробрала дрожь. И сейчас он сравнил эту мраморность с тем роскошеством, которое представало его глазам сейчас, всей этой пышной сказкой труда, которую переживал, которую видел из окна, – пароходы, трубы, горы бочек и склады, – а ведь он и представить не мог, что все это увидит. И, к собственному удивлению, он спросил себя: какое дело жизни до послежизния? Разве прекрасное мгновение не затмевает своим масштабом все? Какое ему дело до мнения еще не рожденных?

Значит, он уже победил свое тщеславие? Наконец-то? Неужели надо потратить жизнь на борьбу за имя – только чтоб осознать, как это смешно? Он отбросил эти мысли, откинулся на спинку стула, вздохнул и посмотрел вбок, на изображение Христа, висящее на северной стене, по левую руку от него. Христа ни в каком тщеславии не обвинишь – а он ведь всех бессмертнее. Но величие Христа зиждилось на любви к ближнему и смирении, – а его собственная мечта о бессмертии произрастала из мании величия: мол, он будет один в веках на музыкальной вершине – сборнике напевов целого народа. Ах, что за противные мысли, решил наконец пастор, человек попросту делает то, что ему нужно, не понимая побудительных причин этого. Никто не должен беспокоиться о посмертии, жить надо в настоящем и на полную!

И словно в подтверждение такого вывода из-за туч неожиданно выглянуло солнце, озарив Возвышенное чистым сиянием, и смело метания преподобного Ауртни в свой совок для мусора.

Когда он ушел, Вигдис еще спала: вчера мадама-пасторша до самой полуночи трудилась на селедочной смене, успев засолить целых пять бочек, – и он направился в церковь один, необычно рано, буквально насвистывая от радости. Солнце прожгло новые дырки в облачной крышке, и лучи ныряли с небесной высоты на горные склоны и на причалы – их линии были поэтически-белы. На Затоне спала сельделовная флотилия, а у оконечности Косы – фарерские тресковые суда. Сама Коса напоминала поле боя: кое-где на туне храпели «павшие», там и тут в утренних лучах виднелись разбитые бутылки, дреколье, выбитые зубы. Иные травинки почернели от крови, другие белели от рвоты.

Ауртни засеменил вниз по тропинке: черная шляпа при черном жакете, а перед собой он нес блестящую черную трость, которую кто-то недавно окрестил «франтовской палкой». Он уже достиг почтенного возраста, ему оставалось совсем немного до пятидесяти, и он видел, как хорошо смотрелись с тростью такие именитые господа, как Сёдаль, Буус и Бокнавик. И в то утро его трость прямо-таки излучала уверенность в себе, в ее постукивании появился какой-то дополнительный размах: когда ее обладатель прошел мимо своих двух пасущихся коров, он представил позади себя корешок толстого тома в кожаном переплете, со своим именем и простым, но мощным заглавием: «Исландские народные песни».

Да, пастора вновь обуяло тщеславие, несмотря на неожиданный ответ, который он дал мраморной ручище. Пока преподобный Ауртни шагал по склону вниз, в нем вновь поселился славолюбец – и даже начал насвистывать его ртом. Но когда он проходил мимо дома хреппоправителя, сия музыка смолкла: он увидел, что славный Морекамень – краеугольный камень городка, исчез со своей каменной кладки, которую украшал много лет, почитай, с тех пор как экипаж норвежского китобойного судна «Браттели» подарил его на память хреппоправителю – а это ведь было, кажется, в последнее лето перед селедкой?