Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 127 – Халлгримур Хельгасон

Сегодня с утра, как сказали работницы, он был необычайно бодр и весел, а причину она выяснила буквально перед самой мессой, когда наконец тоже пришла в церковь. Он встретил ее с улыбкой, уже в облачении: из Копенгагена хорошие вести! Сборник народных песен наконец выйдет в свет! Она разделила его радость, поцеловав его в щеку, а затем села за орган, думая: ну, значит, он скоро напьется, чтоб отпраздновать долгожданный выход книги, – она своего мужа знала хорошо.

Из нагретой солнцем церкви раздалось норвежско-исландское хоровое блеяние, а затем преподобный Ауртни начал читать по бумажке свою проповедь на исландском и норвежском языках для подбитоглазой паствы. Гест не стал заглядывать в церковь, а пробежал – сияюще радостный, дважды удовлетворенный – из «Södal Seglo Sildfabrik» к фундаменту строящегося дома, думая о своей Анне, которая незаметно вернулась в свой девичий ночлежный сарай. Кучи земли вокруг фундамента лучились в утреннем солнце красно-желтым, трясогузки помахивали с них своими черно-белыми хвостами, небо полностью очистилось от облаков. Гест взобрался на одну кучу и окинул взглядом будущий замок: цокольный этаж уже есть, а над ним будут возведены деревянные стены. «Да, это стены!» – громко произнес наш герой, улыбнувшись самому себе, и продолжил свой путь в Прибрежный.

Краса Ангельская, глухонемая мать Хельги, стояла в доме над одним из постояльцев, который снял кровать спереди от постели Геста. Лауси наконец перестал протестовать против «продажи сна», потому что уже перетащил все свои книжки в постель к себе, и кровать из-под них освободилась. На ней теперь ночевали двое замечательных парней из Гриндавика^[80]: Сванлёйг и Сванберг. А так как «сван» – это лебедь, то Лауси позвал их «Южными лебедями». Они были красивы как ангелочки, почти столь же молчаливы как Краса Ангельская мать Хельги, и спали как коты.

И сейчас один из них чинил дно кровати для немой женщины, которая стояла там же, с утомленным выражением лица и светленьким ребенком, уцепившимся за ее ногу. Маленькая девочка молча уставилась на отца, когда он появился в бадстове: она, разумеется, отлично знала, что он ей отец, ведь она еще была несмышленышем. Но она не стала орать на него: мол, где алименты? – а указала на его подбитый заплывший глаз. Мать посмотрела на его телесные повреждения сестринским взглядом, который не собирался спрашивать, где он ночевал, и все же спрашивал. Лауси все еще лежал на своей подушке, читая толстый фолиант, – немного комичное зрелище, ведь он не привык лежать, когда другие что-то мастерят из досок, тем более в его же собственном доме. В кровати напротив него лежала Грандвёр, словно неспящий мертвец.

И вдруг Гесту показалось, что они – старые супруги: она как будто уже достигла апогея старости, поэтому ей было уже некуда дальше стареть, а он семимильными шагами приближался к этой вершине. Может, в этом крылась причина возросшей раздражительности старика.

Согласно догадкам и выкладкам Лауси, его теще в грядущем году должно было исполниться восемьдесят, – так что здесь лежала женщина, видевшая три эпохи: она пережила и зарю Исландии – с журналом «Фьёльнир», и ее утро – с Йоуном Сигюрдссоном, а сейчас проживала полдень – самоуправление и Ханнеса Хавстейна^[81].