Книга Проклятый Врач. Том II, страница 110 – Дмитрий Лим

А потом — темнота. Тёплая, ласковая, безболезненная. Темнота, в которой не было ни Системы, ни проклятия, ни «тик-так», ни белого шума. Просто темнота. И тишина. И покой.

Я уходил в неё, как хирург уходит из операционной после четырнадцатичасовой смены: с тяжёлыми руками, пустой головой и смутным осознанием того, что завтра будет новый день. Новый пациент. Новая операция.

Но это — потом.

А сейчас — покой.

Свет. Белый, стерильный, лишённый агрессивных ультрафиолетовых примесей аномальных вспышек. Обычный больничный свет, который бил прямо в ресницы, заставляя мозг рефлекторно моргнуть и начать процедуру идентификации реальности.

Я лежал на спине. Это был первый факт, который мой аналитический аппарат обработал после долгой, вязкой темноты. Грудная клетка поднималась и опускалась в ритмичном, механическом темпе аппарата искусственной вентиляции лёгких. Но главное — я дышал. Без свиста, без хрипа, без противного скрежета дренажной трубки в плевральной полости. Лёгкие работали.

Потолок. Та самая трещина в форме высохшей реки, которая стала моим персональным ориентиром в этом больничном лимбе. Но теперь она не казалась зловещим предвестником апокалипсиса. Обычная трещина. Обычный штукатурный дефект, требующий косметического ремонта.

Я попытался пошевелить пальцами правой руки. Получилось. Указательный палец скользнул по натянутой простыне. Чувствительность на месте. Моторика восстановлена. Никакого тремора. Система, которая раньше стабилизировала мою кисть ценой выжигания нейронов, исчезла. Черепная коробка была абсолютно пустой. Ни зелёных строк, ни красных алертов, ни белого шума, ни этого мерзкого, сводящего с ума «тик-так». Тишина. Обычная, человеческая тишина в моей голове.

Левая рука. Моя персональная кувалда. Мой обсидиановый алтарь, на котором я приносил в жертву чужие жизни и своё собственное будущее. Я скосил глаза.

Тёмной, поглощающей свет плоти не было. Вместо неё на простыне лежала человеческая рука. Бледная, иссохшая, покрытая сеткой багровых шрамов и уродливых язв, оставшихся после отторжения аномальной материи. Она выглядела жалко. Она выглядела как конечность узника концлагеря, перенёсшего три приступа гангрены. Но она была живой. Я направил туда всю свою концентрацию. Указательный палец левой руки дрогнул. Движение было слабым, микроскопическим, но оно было. И вместе с ним пришла боль. Тупая, ноющая, пульсирующая. Настоящая человеческая боль.

— Живой, — констатировал я вслух, прислушиваясь к собственному голосу. Хрипотца, сухость в горле, но мой голос. Без металлических ноток, без искажений.

Я попытался сесть. Мышцы пресса отозвались тянущим сопротивлением, но шов на груди держал. Я спустил ноги с кровати. Тяжёлые, чужие, бесчувственные.

Мой хирургический мозг, вернувшийся к привычным клиническим алгоритмам, быстро выдал вердикт. Спинной мозг на уровне Th10. Тот самый разрез, который я когда-то сделал себе сам, чтобы остановить распространение проклятия. Внешний фиксатор, державший меня на ногах ценой сжигания теломеров, исчез вместе с Системой. Аномальная энергия, подпитывавшая мёртвые нервные окончания, испарилась. Некроз тканей, необратимая дегенерация, вызванная использованием проклятой энергии в качестве костылей. Ноги остались парализованными. Навсегда.