Книга Проклятый Врач. Том II, страница 123 – Дмитрий Лим

Игорь Васильевич открыл рот.

— Саша, ты…

— Скальпель номер двадцать два, — продолжал я, перелистывая страницы. — Разрез по средней линии грудины. Распил грудины — электрическая пила. Вскрытие перикарда — продольный разрез. Ретрактор — Финочетто. Отсепаровка аорты и лёгочной артерии. Канюляция аорты и полых вен для ИК. Гепарин — три миллиграмма на килограмм. Старт перфузии. Охлаждение до тридцати двух градусов. Перемещение устья левой коронарной артерии с лёгочного ствола на аорту. Анастомоз конец-в-сторону, непрерывный шов, пролен семь-ноль. Описание каждого этапа распечатаю к вечеру. Операция — послезавтра, в восемь утра. Вопросы?

Тишина. Лёха смотрел на меня с выражением человека, увидевшего восход солнца после полярной ночи. Игорь Васильевич побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Лиза стояла у двери, и на её лице — я видел краем глаза — была улыбка. Не та, которую она прятала за сарказмом. Другая. Тихая. Счастливая.

— Вопросов нет, — Игорь Васильевич поправил очки. — К восьми буду.

— Лёха, — я перелистнул страницу. — Распечатай протокол. Разошли всем участникам. И принеси мне кофе. Настоящий. Не больничный.

— Есть! — Лёха метнулся к двери, споткнулся о порог, чуть не упал, удержался, вылетел в коридор.

Лиза подошла к столу. Её пальцы коснулись моих — правой руки, лежавшей на папке.

— Добро пожаловать домой, доктор Ким, — сказала она тихо.

Я поднял на неё глаза. Моя железная Лиза. Мой якорь. Моя.

— Я дома, Лиз, — ответил я. И открыл следующую историю болезни.

За окном шёл снег. Обычный, мартовский, мокрый. Город жил своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, машины гудели на светофорах, голуби клевали крошки на карнизах. Никто не знал, что в кабинете на втором этаже хирургической клиники сидит человек в инвалидной коляске — с седыми висками, со шрамами на груди, с мёртвыми ногами и искалеченной левой рукой — и читает историю болезни двенадцатилетней девочки с пороком сердца.

И планирует операцию, которая спасёт ей жизнь.

Доктор Ким вернулся к работе.

Год — это много. Год — это триста шестьдесят пять дней, каждый из которых можно измерить не календарём, а количеством спасённых жизней, наложенных швов и выпитых чашек отвратительного больничного кофе. Год назад я въехал в клинику на инвалидной коляске, и коридоры замерали от шёпота. Сейчас по этим же коридорам интерны здоровались со мной кивком, не сбавляя шага, — ровно так, как здороваются с человеком, который просто работает рядом. Без ужаса. Без сострадания. Без того самого сочувственного взгляда, от которого хочется вцепиться кому-нибудь в горло. Я стал частью пейзажа. Доктор Ким на коляске. Непременный атрибут операционного блока номер три, как бестеневая лампа или аппарат ИВЛ.

Оперблок номер три был моим. Я перестроил его под себя с такой дотошностью, что Дмитрий Борисович, увидев смету, схватился за сердце и три дня пил корвалол. Но смету подписал. Мэр — тот самый мэр, которому я когда-то зашивал паховую грыжу, пока его глаза заливала чёрная аномальная мгла, — выделил грант, и деньги текли рекой.

Посреди оперблока, в изголовье стола, стояла моя позиция. Не каталка, не кресло — позиция. Специально спроектированное кресло с гидравлическим подъёмником, позволяющим мне менять высоту от уровня стола до уровня бестеневой лампы. Лёха называл его «троном». Лиза — «командирским креслом». Я называл его рабочим местом.