Книга Проклятый Врач. Том II, страница 126 – Дмитрий Лим

— Бросил, — он усмехнулся. — Три месяца как.

— Молодец. Свободен.

Я поехал дальше. За спиной слышался тихий стук бионического протеза о кафель — Жека шёл по коридору, прижимая к груди простыни. Уличный гопник, который когда-то тусовался у гаражей с битой и матюгами, нашёл своё место в системе здравоохранения. Не потеряв человечности. Не став ни святым, ни героем. Просто человеком, который решил, что мыть полы в больнице лучше, чем гнить в подворотне.

* * *

Загородный пансионат утопал в сирени. Старые яблони, покосившаяся веранда, выцветшие занавески на окнах. Обычный дом престарелых, каких сотни по стране. Пахло варёной картошкой, свежим бельём и старостью — тем особым, сухим запахом, который бывает только там, где люди доживают свой век в тишине.

Мать сидела на веранде, в плетёном кресле, укутанная в шерстяной плед. Майское солнце грело ей плечи. Волосы — седые, тщательно уложенные — блестели в ярком свете. Она пила чай из фарфоровой чашки — настоящей, не больничной. Привезла с собой, из дома. С золотой каёмкой.

— Сашенька, — она улыбнулась. Улыбка была ясной, спокойной. Без тени того ужаса, который год назад сводил её лицо в гримасу паники. — Ты опять без еды приехал? Я Лизе звонила, она сказала, что ты опять одни сухари жуёшь.

— Мам, я хирург. Мы питаемся кофе и адреналином. Это научно доказано.

— Это научно доказанная глупость, — она поставила чашку. — Пирожков хочешь? Здесь поварница — Зинаида Петровна — печёт потрясающие пирожки с капустой. Я ей про твои любимые рассказала, она каждый день печёт.

— Мам, — я подъехал ближе. — Как ты?

— Хорошо, Саша. Тихо. Воздух тут чистый. Сосны. Озеро за рощей. Я по утрам гуляю. Вчера лису видела — рыжую, красивую, прямо у веранды прошла. Не испугалась меня. Я ей крошки бросила, она взяла и убежала.

Год назад она была в пансионате впервые. После того, как я отправил её сюда — подальше от города, от клиники, от всего, что могло напомнить ей о кошмаре. Первые недели она звонила мне ночью. Плакала. Спрашивала про отца. «Он правда приходил, Саша? Или мне это приснилось?» Я отвечал: «Приснилось, мама. Тебе приснилось. Папа давно умер. Он был хорошим человеком. Он любил нас».

Я не говорил ей правду. Не рассказал ни про обсидиановую руку, ни про клон, ни про подземное сердце, ни про то, что отец тридцать лет сдерживал чудовище под городом, а потом передал эту ношу клону — биологическому двойнику меня, — который растворился в белом свете и ушёл под землю, чтобы стать вечным якорем. Я не рассказал ей, что отец в последний момент сказал: «Позаботься о маме, Саша». Я не рассказал, что голос отца звучал тепло, с лёгким корейским акцентом, который он так и не смог побороть.

Но сегодня я расскажу ей другое. Не всю правду — всю правду она не выдержит. Но часть.

— Мам, — я взял её руку. Левую. Моя левая рука — бледная, шрамированная, с едва заметным тремором — лежала поверх её морщинистой ладони. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Про папу.

Она замерла. Чашка звякнула о блюдце.

— Про папу?

— Да. Ты помнишь, он работал инженером?

— Конечно, помню. Он всё время пропадал на работе. Приходил поздно, пах машинным маслом. Я злилась. Думала, он нас бросил, что ему работа дороже семьи. — Она опустила глаза. — А потом он умер. Врачи сказали — сердце. Инфаркт.